— А не боитесь, что лекарство будет хуже болезни? — печально поинтересовался Княжевич. — Подумайте сами. Есть исправные крестьяне, которые тянут жилы, но платят подати. Но мы, то есть государство, раз за разом прощая недоимщиков, с одной стороны, все больше разоряем тех, кто платит, заодно показывая, что государственное тягло можно не исполнять вовсе. Все равно простят…
— И что же делать? — озадаченно посмотрел я на него.
— Не знаю. И то и другое дурно. Но вообще, я хотел поговорить о другом.
— Слушаю, Александр Максимович.
— Мне стало известно, что вы, неожиданно для многих, выступили категорически против снижения пошлин на импортные товары. Могу я узнать причину?
— Странный вопрос. В особенности от ученика и последователя графа Канкрина.
— Не лукавьте, ваше высочество. Я вполне осведомлен, отчего так делал Егор Францевич, но хотелось бы узнать и ваши мотивы.
— Да как бы никакого секрета нет. Низкие пошлины, коль скоро они будут введены, немедленно разорят нашу и без того чахлую промышленность, чего мы никак не должны допустить!
— Положим, что так, — кивнул министр. — Но как быть с железными дорогами, кои вы, как я слышал, намерены строить?
— А что с ними не так?
— Да собственно ничего, если не считать того, что у нас не делают ни рельсов, ни паровозов с вагонами. Так что их так или иначе придется ввозить с уплатой весьма разорительных тарифов, а учитывая, о каких суммах пойдет речь, это ведь десятки и сотни миллионов рублей, а то и вовсе!
— Все так, — покивал я. — Но если не поддерживать нашего производителя, то отечественных паровозов и рельсов так и не появится.
— А если отечественная продукция будет нехороша, но заводчики не станут ее улучшать, будучи уверены, что ее и без того купят?
— Хотите сказать, куда не кинь — везде клин?
— Верно. Так что делать?
— Для начала льготы можно сделать адресными и нацеленными на строительство заводов, перекрывающих нужный нам импорт, а не всеобщими… Но готового ответа в этом вопросе быть не может. Нам остается только один путь. Работать. Стараться. Ошибаться. Потом исправлять и работать дальше. Иначе никак…
— Что ж, Константин Николаевич, это как раз то, что я хотел услышать. Можете на меня рассчитывать!
Итак, новый глава минфина свой выбор сделал. Это уже небольшая, но очень весомая победа. Впрочем, с обещаниями вельмож торопиться не стоит. Как не поверить нашему всему и гению, который не так давно написал:
'Но он придворный: обещанья
Ему не стоят ничего'. [3]
— А вот за это, Александр Максимович, спасибо! Но теперь, если у вас все…
— Конечно-конечно! Хотя…
— Говорите.
— Я слышал, вы затеваете еще один большой проект. Нет, речь не о канале, так далеко мои интересы не заходят.
— Вы про железнодорожную концессию?
— Именно-с. Видите ли, у меня имеется небольшой капитал, который мне хотелось бы пристроить в надежное дело. И железная дорога кажется мне для этого вполне подходящим. Если вы, конечно, не против. Я же со своей стороны могу пообещать всяческое содействие…
— Вот как?
— Понимаю ваш скепсис, но… помяните мое слово, строительство будет связано со множеством мелких и крупных препятствий. На словах все будут готовы вам всячески содействовать, а на деле… я же всех этих сукиных детей знаю как облупленных! Причем даже таких мелких, коих с высоты вашего положения и не разглядеть. Так что не отказывайтесь сразу, подумайте…
— А что тут думать? Добро пожаловать в число концессионеров!
[1] Справедливости ради, стоит отметить, что после ознакомления с крестьянским вопросом, и заграничной командировки, во время которой он смог присмотреться к быту тамошних крестьян и сравнить их с положением российских мужиков, переменил свое мнение и стал сторонником отмены крепостного права. Умер в 1860 году до начала проведения реформ.
[2] Primum non nocere– Прежде всего не навреди (лат.)
[3] Двустишие из стихотворения «Орлову» А. С. Пушкина 1819 г. (да, посвящено тому самому Орлову, который упомянут в этой главе)
Глава 2
Нельзя не отметить, что при всех своих недостатках мой царственный братец отличался упрямством, переходившим в делах, которые он считал важными, даже в упертость. А крестьянскую реформу он, как ни крути, именно таковой и полагал. Поэтому он был готов уговаривать, интриговать и принуждать к компромиссу все заинтересованные стороны, одной из которых он счел меня.
На следующий день после первого заседания Комитета ко мне явился дворцовый скороход с запиской от государя, в которой его величество просил меня прийти вместе с Николкой к ним на обед, под тем предлогом, что Мари и дети чрезвычайно соскучились.
Говоря откровенно, я в этот момент был не просто занят, а буквально закопался в дела министерства. Дождавшиеся вернувшегося из заграничного вояжа генерал-адмирала подчиненные буквально вывалили на меня кучу всяких бумаг, с каждой из которых следовало ознакомиться и принять решение. Причем желательно еще вчера! Но от приглашений правящего монарха, как вы, вероятно, и сами понимаете, не отказываются. В связи с чем я с удовольствием спихнул весь этот вал на ставшего, наконец, полноправным управляющим Морским министерством Корнилова, приказав разобраться и доложить, после чего, прихватив с собой сына, усвистал прочь, рванув через Дворцовую площадь из Адмиралтейства на обед к его величеству.
Надо сказать, насчет «соскучились» Александр нисколько не преувеличил. Обрадовавшиеся нашему приходу дети прыгали от избытка чувств если не до потолка, то уж никак не ниже подоконников. Мы с Мари расцеловались, после чего та принялась расспрашивать меня о сыне, не забывая пенять за то, что увез его с собой, оторвав от привычной среды и воспитателей.
— Не обижайся, Костя, но я не намерена более терпеть твое безрассудство! Коленька уже большой мальчик, и нам просто необходимо подумать о его образовании. Будущему великому князю нужны манеры и воспитание, а что ему могут дать твои матросы? Умение вязать морские узлы и управляться с парусами? Нет, я решительно с этим не согласна!
— Ну почему же только узлы? — пошутил я. — Ещё они учат его разным морским терминам…
— Случайно не тем, что не понимала наша прабабушка? — с трудом сдержав смех, поинтересовался Сашка. [1]
— И им тоже.
— Надеюсь, он не научит своих кузенов?
— Думаю, эта честь достанется их воспитателям.
Сам обед прошел в теплой обстановке. Я рассказывал августейшей невестке о французском дворе. Та очень внимательно слушала, иногда хихикая в ладошку, когда я описывал характеры Луи-Наполеона и его приближенных. Особенно ее интересовала императрица Евгения, слухи о красоте и эксцентричности которой достигли берегов Невы и вызывали немалое любопытство в петербургском обществе.
— Она красива?
— Не так как ты, дорогая Мари, но не могу не признать, что нынешняя первая дама Франции довольно мила.
— Но ходят слухи о ее не всегда приличном поведении, — продолжила расспросы порозовевшая от комплимента невестка.
— Скажу так, далеко не все они безосновательны. Однако будьте снисходительны, она молода, хороша собой и пользуется успехом в обществе. Кому бы все это не вскружило голову? Справедливости ради, должен заметить, что Евгения никогда не переходила известной грани. И когда ее нынешний муж, славящийся, к слову сказать, своей любвеобильностью, спросил, каков путь к ее сердцу, без обиняков ответила, что через часовню!
— Это потому, что ни один правящий дом Европы не согласился породниться с новым Бонапартом! — хмыкнул внимательно прислушивавшийся к нашему разговору Александр.
— Кстати, — с милой улыбкой перевела разговор на другую тему Мари. — Твой траур длится уже достаточно долгое время. Мне тоже ужасно жаль бедняжку Санни, но… жизнь продолжается. Быть может, тебе следует подумать о новом браке?
— Спасибо за заботу, — грустно улыбнулся я, — но нет. Мое сердце занято кораблями, пушками и реформами. В нем совершенно не осталось места для семейной жизни…
