голодные собаки в кость. Собственно говоря, я и сам не ожидал, что Мария вместе с Алексеем возьмутся за мою просьбу не просто всерьёз, а со всей обстоятельностью, решив докопаться до сути проблемы. А потому последние три часа у меня было ощущение, что Пётр вместо тренировки попал на допрос с пристрастием, где единственным отличием от застенков имперской службы безопасности было отсутствие иголок под ногтями. Во всём остальном Алексей с Марией выпытывали всё настолько дотошно и в подробностях, что я и сам не хотел бы оказаться на месте Петра.
Но нужно отдать должное, если Мария подходила к вопросу по-женски, предполагая, что подобные сбои могли возникнуть после неких психологических, магических либо прочих проблем, то Алексей искал варианты во внешних факторах. При этом получалось у них всеобъемлюще подойти к анализу проблемы. К тому же не остался в стороне и Капелькин: когда я заявился к нему и попросил получить личное дело с материалами по прошлым срывам Петра, слегка подумав, куратор всё же выдал мне дело для ознакомления, буркнув себе под нос:
— А чем, чёрт не шутит? Вдруг рассмотришь что-то такое, чего другие не увидели.
Вот так и вышло, что Алексей штудировал допросы и показания по предыдущим вспышкам, периодически задавая вопросы по тем или иным моментам и уточнениям, а Мария пытала Петра на предмет его семьи, увлечений, проблем, обид и прочего, пытаясь подтвердить свою теорию — одну из некогда прочитанных в библиотеке, — что магия есть сила, развивающаяся внутри любой формы и находящая дорогу для выхода. То бишь в любом случае со временем магический источник прорастал внутри человека, находя выход вовне и начинал работать достаточно стабильно. Причём сие было одинаково верно как для сильных магов, так и для слабых, то есть система приходила в покой, стабилизировалась и работала исправно. То же, что происходило у Петра, было исключением из правил и выходило из общепринятой системы. А это значит, что должны были существовать некие факторы, искривляющие течение магии, поэтому их как раз и искала усиленно Мария.
Я же выступал уж больше моральной поддержкой Петру, который реально себя чувствовал, как партизан на допросе, однако же не возмущался, хоть и периодически бросал на меня измученные взгляды.
Благо, я периодически отслеживал, чтобы он ещё не вскипел и тоже нас чем-нибудь не шандарахнул. Но, хвала богам, ничего подобного не случалось.
Но, в конце концов, даже мои энтузиасты выдохлись и, спустя пять часов, были вынуждены признать, что пока исходной информации для анализа достаточно, им нужно время на то, чтобы обсудить свои теории и попробовать построить какие-либо догадки насчёт Петра. Сам же Пётр свою временную свободу воспринял со стоном облегчения.
Ещё бы отвечать на вопросы пять часов кряду, то ещё удовольствие.
Я же, заметив его кислое выражение лица, решил подбодрить парня:
— У всех нас есть силы, с которыми мы в принципе не знали, как обращаться. Другой вопрос, что специфику обращения с более знакомыми дарами нам разъясняют и вдалбливают здесь, в академии. А если есть нечто незнакомое, не подчиняющееся общим правилам, это не значит, что оно плохое. Это значит, что оно, скорее всего, сильное. Если ты научишься его контролировать, тебе остальные будут нипочём. А пока… Уж прости моё любопытство, но расскажи про свою малую Родину? А то я про Байкал знаю только то, что это огромное пресноводное озеро, и всё. Всегда интересно было побывать там.
— Если меня на Соловки не отправят после очередного срыва, то на каникулы можем отправиться ко мне. Отец с удовольствием примет в гости моих друзей, тем более что с таковыми у меня, в общем-то, проблемы.
В голосе Петра звучала неуверенность, будто он боялся быть отвергнутым в своём приглашении. Я же поспешил его успокоить:
— С радостью. Главное, чтобы к каникулам всех из-под домашнего ареста выпустили и новый не заработали.
А пока Пётр рассказывал мне про бескрайние просторы воды, которая вот-вот должна была замёрзнуть и превратиться в прозрачную, словно стекло, поверхность, рассказывал про преломление света, про радужные блики, про мороз и про свободу. О том, как ветер завывает между скал, про прохладу, которая успокаивает душу и сердце, про моменты штиля, когда озеро стоит словно гладь. А я же будто проваливался в его описание, видя всю эту неимоверную красоту как наяву.
— Почему вы уехали оттуда, если ты вспоминаешь с такой любовью отчий дом…
— Служба. Отец и мать служили в охранном отделении, поместье у нас было далеко за городом, а по долгу службы родителям необходимо было проживать в городе. Поэтому мы всё реже бывали в усадьбе, пока дед был ещё жив, а после и вовсе почти на постоянку перебрались в город.
— Но усадьба-то осталась?
— Осталась… Куда ж ты денешь родовое гнездо.
— Слушай, а дед у тебя какими силами владел? — вновь осторожно поинтересовался я его биографией и родословной.
— О-о, дед был чистейший водник. Даже удивительно, что у него мама родилась с пассивной способностью. Правда, он её никогда в наследницы-то и не прочил — там дядька был. Но тот на одной из военных кампаний сгинул, и в итоге мама с пассивным навыком оказалась наследницей. Отцу пришлось принять титул вежливости по матери, что тоже не добавляло спокойствия в семье, — лишиться своей фамилии, взять фамилию супруги. А когда мама умерла, единственной причиной, по которой меня не упекли далеко и надолго, стала именно та самая фамилия деда. Так что в какой-то мере, когда отец уж сильно много выпивал, я слышал, что фамилия дедовская стала нам и благословением, и проклятием одновременно.
Так мы болтали с Петром о его прошлом. Но, с другой стороны, Усольцев был неплохим человеком, вот только вот-вот готовым сломаться от невозможности контролировать доставшуюся ему силу.
— На сегодня, пожалуй, всё, — обозначил я. — Но у меня будет ещё к тебе предложение. Не совсем обычное. Мне бы надо, чтобы ты поспал в моём присутствии.
У одногруппника брови невольно взметнулись вверх.
— Я тебя, конечно, могу в комнату в общежитии пригласить, но выглядеть это будет весьма…
— Нет уж, обойдёмся без подобных совместных ночёвок, — тут же отказался от подобной чести я. — Попытка, может, ничего и не даст, но, думаю, с Капелькиным договоримся, что я с помощью какого-нибудь сонного зелья тебя погружу в сон и попробую что-то почувствовать. Вдруг удастся отыскать какую-нибудь зацепку. Но сегодня уже
