— только я услышал одну фразу.
— Какую ещё фразу? — насторожился я.
— Оперская чуйка — это не дар, это хроническое недоверие.
Слово в слово то, что я написал на листочке. Я знал, написанное он физически не мог видеть.
Его голосом отцовская фраза прозвучала крайне странно. У меня по спине пробежали мурашки.
— Твою дивизию, Даня, — вырвалось у меня, — ты что, фокусник? Ты жульничал? Ты подсмотрел? Признавайся, блин.
— Я ничего не подглядывал, — ответил он ровно.
Он помолчал секунду и добавил уже тише:
— А ещё твой отец просил передать, чтобы ты внимательно осмотрел подвал в гараже. Только я не понял, как это.
Я как стоял, так на полминуты и замер, будто время вокруг слегка притормозило.
— Егор, — тут же отозвалась Иби, — это манипуляции. С рациональной точки зрения это невозможно объяснить. Так работают многие фокусники, шарлатаны и гадалки.
— Я это понимаю, — мысленно ответил я, — но откуда он мог знать про второй уровень гаража и про ту фразу?
— Пока, Даня, — я развернулся и вышел из квартиры, аккуратно прикрыв за собой дверь.
И всем своим существом чувствуя, что этот разговор ещё аукнется.
Глава 13
— Куда ты прёшь! Права купил, а ездить не купил! — возмущалась Иби, когда поперёк «Волги», за рулём которой сидел я, выскочил заниженный «таз» с бухающими басами из автомобильных динамиков.
«Лада»-седан цвета баклажан, попёрдывая выхлопной трубой, пронеслась дальше, едва ли не высекая искры из дорожного покрытия.
— Зачем ты притормозил, Егор? Он же нам уступать должен. Правила гласят так.
— Пропусти дурака, целее будешь, — хмыкнул я.
Мы остановились на светофоре. Загорелся зеленый, и я, пока переключал передачу и выжимал сцепление, тронулся с задержкой в пару-тройку секунд. Сзади уже сигналил особо нетерпеливый экземпляр на внедорожнике, когда зеленый вовсю горел.
— Попикай там еще! — бросила ему Иби, будто он мог слышать. — Может, зеленее будет! Водятел!
— Ты чего разошлась? — улыбнулся я.
— Фрустрация вызвана диссонансом сведений, — пробормотала Иби. — Для кого же, Егор, придуманы правила дорожного движения? Вот честное слово, умела бы я материться, я бы сейчас такое выдала!
— А ты не умеешь материться? — улыбнулся я.
— Не умею. Сквернословие блокируется моим сознанием. Но чувствую, скоро блок снимется. Я начинаю понимать, что умение по-настоящему ругаться приходит только вместе с навыками участия в дорожном движении.
Мы свернули к гаражам. Я заранее заехал в магазин, взял кое-какие продукты для пленника: консервы, хлеб и бутыль воды с помпой.
Гараж обдал привычным запахом пыли, металла и старых покрышек. Я откинул крышку люка на подземный уровень. Внизу было светло, лампа горела, на кирпичной стене показалась тень. Силуэт пленника.
Я наклонился.
— Можешь не прятаться, выходи, я вижу твою тень, Кирпич.
— И долго ты меня здесь держать будешь? — тот подошел, задрал голову вверх.
— Пока не вспомнишь, кто ты есть. И не расскажешь мне все… Ну как? Вспомнил? — спросил я.
— Нет, — ответил он после паузы.
— Ну тогда до свидания.
Бам!
Я демонстративно захлопнул люк. Подождал минуту. Он никак не реагировал. Не кричал: «Постой, постой, я все скажу!».
Значит, и правда не вспомнил. Проверку прошел. Я, не слишком торопясь, снова открыл люк.
— Ладно, — сказал я. — Будем тебя по пальчикам идентифицировать тогда.
Я спустил деревянную лестницу и швырнул вниз наручники.
— Защёлкни на запястьях, — сказал я. — Потуже, чтобы я видел. И вылезай наверх. Без глупостей. Если что — пристрелю.
Пистолета у меня с собой не было. Сегодня я его не получал. Зато у меня была в гараже батина лопата.
Я поудобнее взял ее в руки, сжал шершавый черенок. Непривычно, но тут главное, что она увесистая, советской выделки. Каким бы умелым бойцом ни был Кирпич, взобраться по лестнице с закованными руками и не получить тычок лопатой в случае попытки напасть на меня он бы не смог. Никто бы не смог. Он это понял сразу, оценил обстановку. Видимо, человек он был опытный… хоть и без памяти.
Без всяких лишних разговоров, только недовольно скривившись, он защёлкнул наручники на запястьях, скованные руки выставил вперёд и начал карабкаться по деревянной лестнице. Лезть было неудобно, так что получалось медленно, но всё же он добрался до поверхности и выбрался.
Я отступил на шаг.
— Вот, — сказал я, показывая на пакет. — Там жрачка, вода. Есть бинт и антисептик. Повязку надо на башке поменять, чтобы мхом не поросло и мозги не прогнили.
Он посмотрел на пакет, потом на меня:
— А может, ты меня перебинтуешь?
— Ага, разбежался, — ответил я. — Сам справишься.
Он хмыкнул, но спорить не стал.
— А сейчас давай-ка вставай сюда.
Я подозвал его к полке. Там уже лежало стеклышко для дактилоскопирования. Я выдавил на него краску, взял валик и раскатал тонким слоем чернильную субстанцию.
— Будем тебе пальцы марать.
Он хмуро посмотрел на стекло, потом на меня.
Откатывать пальчики, когда руки сцеплены наручниками, было неудобно. Я бы даже сказал, крайне неудобно. Пальцы не ложились как надо, кисти выворачивались под неестественным углом, бумага норовила смяться. Мы пыхтели, переделывали, я ругался про себя, он сопел сквозь зубы. По кочкам да с матерком, но спустя полчаса возни я все-таки получил сносные отпечатки на листе.
Я отложил бумагу в сторону.
Кирпич был напряжен. Казалось, он только и ждет момента, чтобы вырубить меня, огреть чем-нибудь и рвануть прочь. Но такой возможности я ему не давал. Всё время был настороже и вставал так, чтобы дистанция не позволяла ударить меня локтем. Его руки держал под постоянным контролем. Он это чувствовал и не делал попыток вырваться.
Не знаю, откуда у меня взялись эти навыки физического контроля. Признаться, раньше, даже на тренировочных спаррингах, особыми умениями я не блистал. В академии занятия по физо включали так называемые боевые приемы борьбы. Смесь рукопашки и самбо. И потом, уже на службе, раз в неделю мы отрабатывали броски, захваты, болевые, освобождение от захватов. Но как-то так, не то, чтобы для галочки, а всё же без энтузиазма. До недавнего времени это казалось мне лишним и формальным.
А сейчас все это будто всплыло в мозгу разом. Словно кто-то щелкнул тумблером. Движения стали понятными, логичными. Я знал, где стоять, как
