по своим глазам — жест настолько человеческий, настолько естественный, что я на секунду забыл о его природе. Решил, что он смахивает слезы. Слезы, которых у призрака быть не может, но которые должны были бы быть. И, возможно, в каком-то ином, недоступном мне измерении, они и текли.
Вега, с ее всегдашней, почти сверхъестественной чуткостью, мгновенно уловила интимность момента. Она встретилась со мной взглядом, я кивнул, и она так же бесшумно, как и появилась, выскользнула за дверь, оставив нас троих — меня, отца и девочку, что была мостом между нашими мирами.
Я остался стоять в тени, боясь шелохнуться, чтобы не спугнуть это хрупкое, невозможное чудо. И видел, как в сначала робевшей Насте вдруг словно прорвало какую-то внутреннюю плотину. Страх и смущение сменились жадным, неудержимым любопытством.
— А вы правда мой… пра-пра-пра-пра… дедушка? — выпалила она, сбиваясь на бесчисленных «пра».
— А вы действительно воевали с монстрами?
— А это правда, что вы могли голыми руками медведя победить?..
— А как вы тут оказались? Вы же… вы же…
Она закидала его тысячей вопросов, сыплющихся как из рога изобилия. Сестра спрашивала о вещах серьезных и наивных, смешивая историю со сказками, которые, как я понимал, ей рассказывали о нашем роде.
Отец даже не успевал отвечать на них все. Но он пытался. Четко, терпеливо, подбирая слова, которые были бы понятны юной девушке.
— Да, я твой предок, дитя. Очень далекий…
— Воевал. И не только с монстрами. Со злом, что похуже любого чудовища…
— Медведя? — он усмехнулся, и в его призрачных глазах вспыхнули озорные искорки. — Бывало. Но кулаками — нет. Мечом и хитростью.
И он улыбался. Глядя на нее, он улыбался той самой улыбкой, которую я помнил с детства — широкой, немного суровой, но невероятно теплой. И эта улыбка делала его снова живым. Настоящим.
Иногда, отвечая на очередной ее вопрос, он поднимал руку и касался ее головы. Его пальцы, невесомые и холодные, как утренний ветерок, гладили ее светлые волосы. И Настя в эти мгновения замирала, вся превращаясь в слух и ощущение, блаженно жмурясь, как котенок. А потом, словно зарядившись от этого прикосновения, снова обрушивала на него шквал любопытства.
Он рассказывал ей. Рассказывал про нашу семью. Не как полководец — как отец и брат.
— Мы жили дружно, — говорил он, и его голос звучал непривычно мягко. — Шумно, весело. Твоя… твоя прабабушка, — он на миг запнулся, подбирая слово для женщины, которая была его женой, а для Насти — немыслимо далеким предком, — она пекла такие пироги, что за уши не оттащить. А твой дядя, мой брат, вечно норовил сбегать из дворца, чтобы порыбачить на Волхове.
А она, в свою очередь, жаловалась ему. Как на исповеди. Жаловалась на ныне уже мертвого Шуйского, чьи интриги отняли у нее детство. На смерть родителей, о которой говорила сдержанно, но по дрожи в голосе я понимал, как эта рана еще свежа. И на меня. На то, что я, ее брат и опекун, в последнее время уделяю ей мало внимания, вечно пропадая в делах империи.
Слушая это, я почувствовал острый укол вины. Она была права. Я был так поглощен войной, предательством, спасением мира, что забыл о самом главном — о живом, теплом существе, вверенном мне судьбой.
Поняв, что сейчас я здесь лишний, что у них есть свой, особый диалог, для которого не нужен император или воин, а нужен просто брат, я тихо, стараясь не производить ни звука, отступил к двери и вышел, плотно, но беззвучно прикрыв ее за собой. Я еще успею поговорить с отцом. О битве, о смерти, о прошлом. А пока… пока пусть. Пусть у них будет этот миг. Этот подарок времени, вырванный у самой вечности.
Я прислонился спиной к прохладной каменной стене коридора, закрыв глаза. Увы, долго в этом мире он находиться не сможет. Духовная субстанция, даже такая мощная, не может бесконечно существовать в мире живых без невосполнимых потерь. Но время еще есть. Хотя бы немного.
Я почувствовал чье-то присутствие. Рядом стояла Вега. Она смотрела на меня своим пронзительным, все понимающим взглядом. Я не сдержался. Тихо, почти беззвучно рассмеявшись — смехом облегчения и какой-то странной, горьковатой радости, — я наклонился и нежно, по-быстрому чмокнул ее в губы. Она не ожидала этого, и на ее обычно бесстрастном лице вспыхнул румянец, а глаза на миг расширились от изумления.
Не говоря ни слова, я повернулся и пошел обратно. Туда, где на столе лежала карта Нави, где решалась судьба мира, где нас ждала почти верная гибель. Но почему-то я шел и глупо улыбался. Широкой, мальчишеской, беззаботной улыбкой, которой не было места на лице императора. Потому что я видел, как тысячелетняя стена между мирами на мгновение рухнула, и сквозь нее пробился свет. И этот свет давал веру. Веру в то, что все у нас получится. Ради таких мгновений стоило бороться. До конца.
Дверь в малую приемную закрылась за мной с тихим, но окончательным щелчком, отсекая теплый, наполненный детским обаянием и непосредственностью мир Насти и его гостя, отца.
Я сделал глубокий вдох, вбирая в себя знакомую атмосферу напряженной концентрации, запах старого дерева, воска и чего-то острого, электрического — остаточного следа магии Видара. Возвращение в реальность было подобно погружению в ледяную воду после недолгой оттепели.
В комнате за время моего отсутствия почти ничего не изменилось. Тот же мерцающий свет карты Нави, отбрасывающий зловещие тени на лица собравшихся. Те же призрачные командиры, застывшие в почтительном, но внимательном молчании. И тот же жаркий спор, кипящий у стола. Только теперь Видар, с характерным для него ядовитым упорством, спорил уже не с отцом, а с дядькой Китежем. К ним присоединилась пара командиров — седой витязь с орденом на груди и молодой, по меркам призраков, офицер в форме времен Первой Магической, с умными, цепкими глазами.
— … абсолютно неэффективно! — раздавался резкий голос Видара. — Это расходование сил впустую! Ты предлагаешь выстроить их в линию, как на параде времен Куликовской битвы! А противник будет резать их по частям, используя рельеф!
Дядя Китеж, чья полупрозрачная фигура казалась воплощением спокойствия, лишь покачал головой. Его голос был тихим, но обладал странным свойством заглушать любой шум.
— Сила в единстве, князь. В едином порыве. Рассыпаться по ущельям — значит потерять управление. Мы должны быть монолитом. Тараном, что пробьет любую оборону.
— Таран сломается
