Кто вы, профессор Верещагин 2 - Татьяна Матуш

Даже если я ломанусь шустро, как заяц от лисы, пули все равно летят быстрее — и будет их далеко не пара. Четверо жандармов у берёзок тут явно не ромашки собирают, у них, я уверен, не простые винтовки, а драгунские карабины. Возможно, даже системы Бердана — наша гордость и отчаянье. Если я побегу, они просто поднимут стволы.

Картина маслом по бутерброду: человек в котелке и расстёгнутом сюртуке несется через поле под перекрёстным огнём охотника-графа и четырёх жандармов. Какая по счету пуля окажется фатальной? Делайте ставки, господа. На вариант: «Добегу до леса целым и невредимым» — я бы и медяшки не поставил. А самое мерзкое — ноги не слушались. Нет, не от страха — от понимания, что любой рывок сейчас будет читаться загодя. Это легко читается, если знаешь на что смотреть, а граф точно знал.

Я выдохнул. И не нырнул. Не стоил этот овражек продырявленной шкуры.

— К берёзкам так к берёзкам. Только предупредите ваших молодцов: мыть меня в участке не надо, я чистый, сегодня мылся.

Михаил Алексеевич усмехнулся — одними глазами, губы даже не дрогнули и махнул рукой жандармам.

* * *

На завтрак собирались ближе к одиннадцати и Ксения полагала успеть, но, по закону подлости, в сад кого-то вынесло. А, приглядевшись, она едва не развернулась назад — вот только было поздно. Ее уже заметили. Пришлось делать вид, что все так и задумывалось, и никуда кроме сада она не собиралась, и все ее мысли были лишь о том, как упоительно пахнет цветущий Бузульник и экзотические Монбреции.

Она и правда присела и шевельнула ноздрями, стараясь поймать аромат растения с мечевидными листьями и яркими, желто-оранжевыми соцветьями. Запах был скромным, пряным, но очень деликатным, ненавязчивым. Чем-то напоминал шафран. Где-то сбоку и немного сзади свистела славка.

— Доброе утро, папА, — Ксения присела в легком реверансе, — как спалось?

— Восхитительно, — буркнул мужчина. По случаю раннего утра он был одет в сюртук дорогой, но весьма домашнего вида, и перчатками пренебрег. Для тех. кто понимал, знак был яснее некуда: «я свой здесь, мне правила не писаны».

Отца она знала неплохо: князь был озадачен и даже немного разгневан. Интересно, кто умудрился испортить ему настроение еще до завтрака? И почему этот нехороший человек оставил Ксению разбираться с последствиями?

Андрей Викторович свернул на аллею, ведущую вглубь сада. К сожалению, именно она уводила прочь от садовой калитка. Но ослушаться Ксения не могла, и последовала за отцом, раздражаясь и умирая от любопытства.

— Как ты?

Не сразу княжна сообразила, что отца интересует вчерашний афронт Михаила… Сама она, за всеми делами, почти позабыла, что отмочил жених. Да и про самого жениха почти не помнила, было бы о чем, когда тут такое творится…

— Переживу, — она пожала плечами, глядя вперед, — неприятно, но не смертельно.

Хотела добавить, что для «Триконы» сие очень даже не полезно, но прикусила язык. Существовало железное правило, вне дома и пещеры о тайных делах ни слова.

Князь нарушил его сам.

— Посвященная Стрекоза, ничего странного вчера не заметила?

— Да там все было таким, — удивилась Ксения, — начать с того, как мы с мамА ехали в сопровождении урядника! Еще пара мгновений — и скандал на всю губернию. Потом его сиятельство отличился, свет этот новый, электрический — тоже удивительное дело, как по мне, папА, так гораздо интереснее каких-то мазуриков в чулках. Это не коптящая керосинка, и не газ. Это… почти волшебство! Ровный, чистый, очень яркий, словно в зале у Алисы еще одно солнце взошло.

— Будет тебе, — князь улыбнулся и шлепнул дочь по руке ладонью. Кажется, он немного оттаял, — никакого чуда, обычная наука. Свечу Яблочкова знаешь? Ну, так чего удивляешься, стрекозка… Алиса любит новинки, супруг ее поддерживает — вот мы и увидели обыкновенное научное чудо.

— Папенька, драгоценный, а нельзя?..

— Нам такое же чудо в бальную залу? — мгновенно догадался князь и окончательно расстался с хмурой складкой на лбу, — отчего же нельзя. Татьяну Дмитриевну только уговорить бы. Она, в отличие от подруги, науку не больно жалует. Ей дай волю, так до сих пор и керосинку бы в дом не пустила, сидела при свечах как при царе Горохе. А чудеса, по её авторитетному мнению, это то что Христос творил, все остальное от лукавого. И свечи твои новые от него же.

— Я уговорю, — загорелась Ксения.

— Ну так давай, егоза-стрекоза, тебе и карты в руки. Если справишься, а аккурат к твоей свадьбе и сделаем.

Ксения прикусила губу, но отец ничего не замечал:

— Ты не сердись на него, он… считает что поступил правильно. Да и держится достойно, глаза не прячет. А общество — ну, как нибудь проглотит. И не такое глотали. Зинаиду Юсупову* принимают везде, а как кривились, не приведи Господь, — Андрей Викторович ухмыльнулся, совсем не по—княжески, уголок его губ вздернулся вверх и лицо стало, вот истинно — лисьим!

— Как-то вы, папА, — пробормотала Ксения, — при дочери-то. Благовоспитанной барышне о таком и знать-то невместно.

— Но ты же все равно знаешь, — резонно отозвался отец, — так чего голову прятать туда, где ей совсем не место?

Дом оживал. Поползли в стороны шторы в курительной комнате и зале для карт. Общество просыпалось, кое-кто уже отзавтракал и был готов развлекаться дальше.

— Так отчего же вы, mon pere*, заговорили со мной о том, о чем вне наших стен говорить не след? — тихо поинтересовалась девушка.

— Оттого, ma chère enfant**, что вчера вечером случилось нечто, чего я не понимаю. Но очень хочу понять, — он поднял на Ксению тяжелый взгляд, — искровый пусковик мы разобрали. Григорий при мне его сам лично, своими, совсем не рабочими руками, на куски развинтил и по разным углам попрятал, а самую важную часть с собой увез.

— Там нет неважных частей, все нужное, — не смолчала Стрекоза. Просто не смогла.

— Пусть так. Главное, собрать его назад никто не мог. Ни Аркадий, ни… вы с Машей. Мог бы Петя Можаев, но он в тюремной больнице, и оттуда