— Неф? — наморщил лоб трибун. — Это египтянин который?
Я поднял руку, и из рядов эдуев выпустили старика Неферсетемхеба, сияющего лучезарной улыбкой. Он шел к своим, помахивая рукой, а первые ряды пикинеров приветственно заревели.
— Допустим, мы тебе поверим, — раздался голос из толпы сотников. — А кто помешает нам твою пехоту снести, а потом конницей растоптать? У нас пушек больше.
— Вот это помешает, — я достал из сумки пресловутый «чеснок», остроконечную пирамидку, которая калечит лошадь, впиваясь в копыто. — У меня еще много всего, достойнейшие мужи. Вам не пройти дальше. Здесь только малая часть войска, все просто не поместились. Вы пойдете по нашим телам, но вы будете оставлять на этом пути свои тела. До конца ущелья дойдет едва ли тысяча из вас, а там, на просторе, вас уже ждет наша конница. Она похуже вашей, но ее очень много. Вы все ляжете здесь, а положенную вам землю разделят жирные эвпатриды, которые тяжелее вилки оружия в руках не держали. Решайте, парни. Если вам есть ради чего умирать, заряжайте свои пушки, а мы зарядим свои. Мы за свою землю бьемся. И если понадобится, мы за нее умрем.
Я протянул скрученную из толстой проволоки «чесночину» трибуну фессалийцев и сказал.
— Сколько лошадей у тебя останется после этого боя, отважный Менипп? Подумай.
— Так откуда у тебя это? — фессалиец требовательно ткнул в сторону оружия.
— Ванасса Хлоя и царевич Гектор дали мне это все, — ответил я. — Я должен был уничтожить вас, а потом уступить победу ему. Вашу землю тоже забрали бы они.
— Врешь! — выдохнули трибуны и сотники, на глазах наливающиеся свекольным багрянцем. — Да быть того не может, чтобы такие особы…
— Сераписом Изначальным клянусь! — поднял я руку. — И богами своего народа: Лугом, Цернуном, Беленусом и Таранисом. Пусть проклянет меня Великая Мать, которую я почитаю как свою прародительницу Феано Иберийскую. Пусть она не даст взойти брошенному зерну и умертвит наших детей во чреве собственных матерей. Когда будете поджигать пятки Гектору, спросите, где именно он и его мать мне все это обещали. Это случилось в Храме Священной крови, у саркофага ванакса Ила Полиоркета. Вы получите у него признание, и это докажет, что он виновен, а вас предали, послав на верную смерть.
Сказав это, я повернул коня и поскакал к своему войску. Там я надену доспех и встану в общий строй. Если дело все-таки дойдет до драки, и мы дадим залп картечи, а они дадут в ответ… даже думать об этом не хочется.
Я занял свое место в ряду знати, сжимая белыми пальцами ствол штуцера, стоявшего у ноги. Справа брат Даго с нашей родней и амбактами, поодаль Акко и его род. А вот и Нертомарос с отцом, напоминающие двух медведей. И еще два десятка семей всадников. Только вот конницы позади у нас нет. Мы здесь все до единого. Все, кто умеет обращаться с оружием в племени эдуев. Мы поставили позади себя полуголых крестьян с копьями, заполнив узкое ущелье почти до самого конца. Я-то понимаю, что это массовка, но очень надеюсь, что таласийцы купятся. Они должны поверить, что позади нас стоит многотысячная конница.
— Они уходят, — выдохнул кто-то неподалеку. — Глазам своим не верю! Они уходят! Бренн! Да что ты им такое сказал? Это какое-то колдовство?
* * *
Клеон прошел насквозь громкоголосую толпу солдат и залез на пустую бочку, которую выкатили специально для него. Он запрыгнул на нее ловким кошачьим движением и оглядел людское море, жадно пожирающее его глазами. Сотники уже все рассказали, да и воины из первых рядов слышали Бренна своими ушами. И теперь легион напоминал закипающий котел. Или осиное гнездо. Или гранату, до взрыва которой осталась секунда. Или все это вместе.
Суровые мужики, прошедшие огонь и воду, трясли кулаками и смотрели на него с надеждой. Тут все воевали много лет. Здесь нет зеленых сопляков, одни лишь ветераны, которые пришли за спокойной старостью. А получилось так, что их предали, нарушив тот хрупкий договор, что всегда заключает власть и подданные. Эти подданные, стоящие сейчас перед Клеоном, из этого договора вышли. Они уже никому ничего не должны.
— Воины! — крикнул Клеон, и шум начал затихать. Солдаты толкали друг друга, затыкая самых горластых. Тысячи глаз сверлили Клеона, отчего по его спине побежала струйка ледяного пота. Он поднял руку и снова сказал.
— Воины! Нас предали! Обрекли на смерть! Измена во дворце! Варвары получили оружие, какого у них никогда не было. Разве вы не спрашивали у себя, откуда у кельтов пушки? Откуда у них хейропиры? Да с армейских складов в Сиракузах у них хейропиры! Откуда и ваши собственные! Их вооружили против нас!
— Зачем? — выкрикнул кто-то особенно непонятливый.
— Почти десять тысяч наделов! — крикнул Клеон. — Двойный наделы десятников, тройные — полусотников, четверные у сотников. И имения, положенные трибунам. Сто плетров доброй земли должен получить ветеран. Не камни, не болото и не лес. Сто плетров хорошей пашни, виноградников и лугов. На наш легион миллион плетров! Миллион, доблестные мужи! Тысяча тысяч! Вот за это богатство нас всех и решили в этих горах похоронить!
— На копья их! — заорали ветераны. — На куски порежем! Веди нас, сиятельный!
— Кто пойдет со мной, — снова поднял руку Клеон, — пусть подумает! Это тоже измена! Нам идти до конца! Но если кто пойдет, надел на самой Сикании получит. Из коронных земель. И по тысяче драхм на каждого воина!
— А десятникам? — спросили вдруг.
— А сотникам?
— Как с землей, — ответил Клеон. — Десятникам вдвое от солдата, а сотнику вчетверо! Все сотники, у кого ожерелья эвпатрида еще нет, его получат!
— Да чего мы ждем! — заорали воины. — Пошли назад! Мы не изменники! Свое идем забирать! А изменников на ножи!
— Уф-ф!
Клеон спрыгнул с бочонка и повернулся к трибунам, которые жадно ловили каждое его слово, каждый взгляд. Они ждали его последних слов, самых важных. И они их услышали.
— Получите имения из конфискованных у предателей, — пообещал Клеон. — Втрое от положенного при отставке. И по таланту золота. Менипп! Бери своих и скачите, что есть мочи в Массилию. Возьми Гектора, пока не подошли легионы с востока. Тащи его к нам навстречу! Город держите, пока мы не придем. Легион пойдет сдвоенными переходами, налегке.
— А прикрытие, государь? — всадник впервые употребил то слово, от которого у каждого по спине пробежал холодок смерти. Дыбой, клещами палача и колом в заднице повеяло от него.
— Ни одна пуля в нас больше не вылетит, — Клеон вдруг криво усмехнулся. — Эдуи празднуют нечаянную победу. Уже, наверное, напились на радостях.
* * *
Как только за горизонтом растаял последний солдат Вечной Автократории, мы повернули домой, в Бибракту. Как ни тяни, а надо решать, как жить дальше. Брат Дагорикс все еще действующий вергобрет, и он распорядился провести общую пьянку, то есть заседание синклита народа эдуев. Это было одно из немногих распоряжений вергобрета, которое выполнялось незамедлительно, без споров и с блеском в глазах. Выпить тут все не дураки.
Только вот я внезапно почуял холодок отчуждения, который исходил от тех, кто еще совсем недавно стоял со мной в одном строю. Да, они хлопали меня по плечу, улыбались мне и жалели, что я женат. Но все это пустое. Они меня ненавидят и боятся, как бешеной собаки, от которой непонятно, чего ожидать. Даже брат Даго косится порой, хочет что-то сказать, но молчит. Тут нет полных идиотов. И даже у самых недалеких не осталось сомнений, кому они обязаны бескровной победой. А следом за этим закономерно возникает другой вопрос: если этот странный парень разобрался с войском Талассии, то что он может сделать с нами? Какие у него планы на жизнь? Не захочет ли он стать наследственным риксом, которые были у нашего народа в стародавние времена? Я слышу скрип заскорузлых мозгов и понимаю, что на эти вопросы придется ответить. Иначе не сносить мне головы. Что случилось с Суреной, разбившем Марка Красса? Что случилось с Михайлой Воротынским после победы при Молодях? Что случилось с Валленштейном, Аэцием и Германиком? Убили всех. Убили из ревности и из страха, что популярный полководец станет опасен.
