class="p1">Они сидели в комнате, пять девушек связанных одним ойкосом. И одним братством теперь, после странного, удивительно приятного, действительно удачного пира. Розовая дымка кофейного дурмана еще держалась в ее голове где-то на периферии сознания, но за четыре часа после окончания празднества она давно перестала влиять на разум, осталась всего лишь мягким послевкусием.
Впрочем, даже остаточного эффекта кофе вполне хватало, чтобы повысить чувствительность ко всякого рода страшилкам.
Грация поежилась от слов лучшей подруги. Стоило признать — та умела вовлекать слушателей, рассказывала истории гораздо лучше любой другой девушки из их ойкоса. Елена Дионида слишком стеснялась и говорила о жутких преследователях-магах, что вызывало неловкость, смущение и толику стыда, а не страх. Авлида справилась лучше, однако ее история про кровожадного оборотня-эмпусу больше будоражила, чем пугала.
Доркас охотно живописала ужасы темного леса, но ее восторженный тон серьезно сбивал предвкушающе-мрачный настрой собрания, а все подробности, вроде утащенных корнями браконьеров или сожранных заживо людоловов, своей сухостью и отсутствием деталей походили на обсуждение охоты от старых ловчих или доклад для домашнего задания.
Грация начинала первой и, к своему удовлетворению, сумела как следует напугать подруг. Рассказ про мертвых домашних питомцев, про их возвращение в ночи к безутешным хозяевам, стремление быть рядом, пускай даже трупом… или забрать их с собой. Да, ее страшилке сопутствовал серьезный успех, а девочки несколько раз едва удержались от крика. Однако Арна… Она завладела их вниманием с первого же слова. И теперь целый табун мурашек пробегал по спинам всех четырех слушательниц.
— Говорят, в благословенные времена, когда Оркус еще не вышел из чрева Злокозненной, а павший город Изобретений затмевал своим блеском столицу, в Академию поступил гениальный изобретатель Паламид. Он быстро покорил всех наставников и учеников, он изучил каждое заклинание в Эвелпид, но его амбиции так и остались неутоленными. Паламид хотел… хотел нести людям огонь, — выдохнула Арна тихим, шелестящим голосом.
Все четыре слушательницы зябко поежились.
«Нести огонь людям». Нечестивая фраза. Табу, что совершил Бог-Отступник, чье имя осталось проклятым и непроизносимым. Нечестивцы из его культа всегда оставались самыми грязными, самыми непримиримыми, самыми отчаянными и жестокими даже в сравнении с другими культистами. Они искали своего Наказанного Бога, дабы даровать ему спасение от цепей.
Разумеется, не просто так, не задаром. После своего освобождения, падший титан завершит богохульство, передаст людям божественный огонь, что светит ярким, бесконечным пламенем, которому не страшна ни вода, ни межзвездная пустота, ни холодное дыхание Гипербореи. Священный, запретный огонь, что дарует исцеление и бессмертие, если заменить им собственное сердце. Пламя, способное сжечь даже Бога через его алтарь или аватара.
— Он хотел нести людям огонь… и он изобрел Маяк. Да, тот самый, чью тайну создания наше королевство хранит пуще любого гражданина. Маяк, что светит в ночи сквозь любые заклинания, сквозь соль, мрак и волны, сквозь миражи и отражения, всей плеяде миров и измерений, по ту и по эту сторону. Три легендарных Маяка построено им в королевстве. Но четвертый… четвертым стал он сам.
Арна сделала паузу. Со стороны подруг не последовало ни возгласов, ни протестов или вопросов, но она все равно упрямо держала стылое, гнетущее молчание.
В густой, почти осязаемой тьме только слабое, издевательски тусклое пламя свечи давало хоть какой-то свет. Однако ее бледный огонь лишь подчеркивал мрак. Все, что могла различить Грация — это ломаные линии теней на лице рассказчицы, темные провалы на месте ее глаз, силуэты подруг в капюшонах, наскоро сшитых из запасных хитонов для образа «Пожирательниц Смерти», да слабый оттиск луны на поверхности тяжелой оконной шторы.
— Паламид твердо хранил свои секреты. Ни единой живой душе не обмолвился он о своей тайне. Ни о том, как создавался Маяк, ни о том, что попирает он законы божеские и человеческие. Шли годы, Паламид становился все более нелюдимым. Он окончил Академию, но так и не пожелал ее покинуть — остался здесь, уже как наставник. Со временем, он перестал общаться даже с собственными коллегами. Его уроки стали вести автоматоны — поразительно умелые, умные, точно живые. Только на бронзовых масках всегда лежала печать страдания.
В звенящем, нетерпеливом молчании послышался далекий, странно-бесцветный крик токующих тетеревов. Звук шел откуда-то снизу, как будто из подземелий, но никто не знал на самом деле, что или кто это произносит. Наставники лишь говорили немедленно уходить в противоположную сторону, если звук начнет приближаться. И никогда, никогда не оставлять ни спальню, ни ойкос с незадвинутым засовом.
— Спустя несколько лет, Паламид окончательно перестал покидать крыло замка, где поселился, и устроил на всей площади одну большую мастерскую. Лишь парочка старых товарищей навещали его ради дружбы и совместных проектов, но потом исчезли и они. Пропали один за другим, и ни одна живая душа не знала, что с ними случилось. Бездушные механизмы заменили их на уроках… механизмы, что походили на них во всем — от фигуры до мыслей.
— Странности накапливались. Талантливые ученики исчезали, люди боялись выходить по ночам в коридоры, Боги не отвечали на призывы и закрыли двери Пурпурного Пантеона. Наконец, тогдашний ментор не выдержал череды трагедий и странностей. Последней каплей стало свирепое проклятие, что нависло над Академией и унесло львиную долю ее магии вместе с жизнями земледельцев вокруг Лемноса.
— Ментор не стал больше ждать: он спустился вниз, в мастерскую Паламида… и онемел от ужаса, — хриплый голос Арны заставил вздрогнуть даже Грацию, — перед ним стояли ряды автоматонов, корпуса распахнуты настежь, а внутри застыли тела. И лица, искаженные агонией лица смотрели на него с бронзовых шлемов механизмов…
Голос Бендиды пошел на трагичный излом.
— … Смотрели с тем же самым выражением, что отпечаталось на лице у погибших жертв.
Девушки хором ахнули и прикрыли лица ладонями. Арна сделала паузу, перевести дух и собраться с мыслями. На несколько секунд стало тихо и в неприязненной, душной тишине майской ночи становилось слышно, как едва различимо гудели толстые стены от вложенной магии и снующих по ним бестелесных слуг-мимов.
— Он напал на Паламида в тот момент, когда безумец вырвал сердце у последней жертвы — сына самого ментора. Нечестивый ритуал перемешал тело и душу несчастного юноши. Пока Даймон пробивался сквозь ряды автоматонов, сквозь ловушки, сквозь заклинания, сквозь призванных демонов и стихиалей, сквозь весь арсенал безумного мага, что многие годы превращал мастерскую в неприступную крепость… сердце его ребенка окончательно смешалось с душой.
Арна сделала резкий жест руками с подсвечником, подруги дернулись и задушили вскрик, однако странное пламя
