своими тварями. Глупо это было, парень. Сесть на дрейка, с которым у тебя и нить-то толком не встала, да думать, что улетишь от нас на край света.
Внутри что-то дёрнулось. Я поднял на него глаза.
Грохот усмехнулся шире.
— Удивлён, что я так осведомлён? — Он наклонился ближе, и от него пахнуло потом, дымом и драконьим жиром. — Я тридцать лет тут хозяин. И про связанных знаю поболе твоего, щенок. — Он скользнул взглядом куда-то поверх крыш. — Видел я, как ты взлетал. Нелепо болтался на его хребте, как мешок с навозом, который вот-вот свалится, а связанный-то сидит на своём звере влитым, не елозит. Раз так — стало быть, нить у тебя с каменным есть. Тут и считать нечего.
Он выпрямился, и в здоровом глазу мелькнуло что-то почти похожее на уважение.
— А вот то, что ты вообще с этими тварями договорился… это да. Это меня, признаюсь, проняло. — Он харкнул и плюнул мне под ноги, в утоптанный снег. — И всё равно. Прямо сейчас тебя удавить бы. Своими руками, за столько хлопот. И не сделаю.
Он помолчал.
— Потому что мне нужен грозовой. Тот, что молнии метал по моим стрелкам. Хороший зверь, сильный. И мне нужно, чтобы он сейчас прилетел сюда. А сделаешь это ты. Кликни его. По нити своей, по чутью, по чему там у тебя. Зови.
— У меня нет нити с грозовым, — сказал я тихо, но настолько твёрдо, насколько позволял язык. — Он не связан со мной. Я говорил вам.
Грохот хохотнул, коротко и зло.
— Ты на нём летал, падаль, по воздуху. Без седла. И мне втираешь, что между вами пусто? Брешешь.
Я качнул головой — единственное, на что хватило.
Пепельник, всё это время стоявший молча, сделал шаг вперёд. Лицо у него было холодное и собранное, воспалённые глаза смотрели без злости — как смотрят на задачу, у которой есть решение, нужно только подобрать ключ.
— Есть простой способ проверить, врёт он или нет, — сказал он пугающе вежливым голосом, и обернулся куда-то к дому Грохота, подняв руку.
В проёме шевельнулись. Двое Крючьев вывели наружу человека, и я не сразу узнал её — а узнав, ощутил, как остатки тепла внутри сменились льдом.
Тилу вели к нам через площадь. Тёмный платок сбился, и я видел кровоподтёк, расплывшийся по скуле, разбитую губу. Шла она сама, не вырываясь, держа спину прямо, и не плакала — только смотрела перед собой застывшим взглядом.
Грохот шагнул ко мне, и теперь голос его стал почти ласковым, отчего сделалось ещё страшнее.
— Слушай меня, падаль, внимательно. Или ты сейчас зовёшь сюда грозового и того тёмного выкормыша, что с ним летал, — либо этой девке конец прямо здесь, на снегу, у тебя на глазах.
Я посмотрел на Тилу. Её толкнули, и она опустилась на колени в снег у края площадки, не сводя с меня глаз. И в этих глазах было тихое и упрямое: «Не надо, не ради меня».
— У меня нет связи с грозовым, — повторил я, выговаривая каждое слово отдельно, чтобы дошло. — И с маленьким тоже. Они полетели со мной не потому, что я держу их нитью, а потому, что сами так решили — это их воля, и позвать их обратно я не способен. Так что, если вы убьёте её, на эту кровь всё равно никто не явится, и смерть выйдет пустой.
Грохот молчал долго. Потом наклонился ко мне совсем близко, так что я видел каждую сетку лопнувших сосудов в белке его глаза, и сказал очень тихо, только для меня:
— Это не будет пустой смертью. Это будет смерть, которую я погляжу с удовольствием. Как ты корчишься у столба, пока режут девку, на которую ты так повёлся. Думаешь, я не вижу, куда ты глядишь? Вижу. — Он выпрямился. — Одно удовольствие, падаль.
Он повернулся и пошёл к Тиле медленно и каждый шаг по скрипящему снегу отдавался в ушах.
— Есть закон, — сказал я громче, и горло обожгло. — Священный закон. Связанного дракона нельзя отнимать у живого всадника. Нельзя разделять. Вы его уже нарушили — с каменным. Он мой, а вы его в цепях держите.
Грохот остановился. Обернулся через плечо, и на лице его расплылась усмешка, а в глазах заблестел что-то весёлое, почти безумное.
— Закон? — Он развёл руками, обводя площадь, палатки, дым, чёрные хребты, уходящие грядой в серую бесконечность. — Ты мне тут, в моём клане, про законы толкуешь? Погляди вокруг, парень. Хребты на сотни вёрст. Тут нет ничего. Ни Трона, ни суда, ни закона. Тут клан. А в клане закон — я. А имперцы, что зверей у меня скупают, — торгаши, и не более. Ты мне репутационный заказ угробил, грозового увёл прямо из-под носа у Трона. И за это ты ответишь. Прилюдно. Сперва девка, потом ты. И вот тогда твой гордый грозовой точно прилетит. Он же смелый, а? Вырвался от имперцев, прилетел за падалью, спас. Раз прилетел — прилетит снова. На запах твоей крови.
Я молчал. Думать было трудно. Мысли таяли и растекались, а в каждую щель лезло понимание полной и глухой западни. Может, это и есть конец — здесь, у столба, на морозе, с покалеченной ногой и Тилой на коленях в снегу.
Но именно от этой ясности внутри всё замерло. Удушающий страх сменился холодной пустотой, в которой я старался соображать.
Я заговорил медленно и трезво.
— Когда грозовой прилетел в загоны, у меня не было выбора, кроме как лететь, — сказал я. — Останься я — мне тут жизни бы уже не было, вы сами знаете. Я сделал это на одном порыве, не думая. Не потому, что держу его нитью. — Я перевёл дыхание, втягивая ледяной воздух. — А теперь подумайте трезво. У вас тут и так бед хватает. Мгла идёт. Прилив. Зачем вам новые?
— О чём ты, — холодно бросил Пепельник, чуть прищурившись.
— Есть такое место, — сказал я, глядя то на него, то на Грохота. — Поле резонанса. Связанные зовут его Тэр-Ашт. Там те, у кого есть нить с драконом, могут встречать друг друга. Говорить. И те, кто стоит куда выше вас, уже знают, что я здесь. Знают, что клан меня преследует. Что вы разделили связанного дракона и всадника. Нарушили закон. — Я
