Естественно, ко мне доверия у них никакого не будет. Скорее всего.
Вот моя легкая огнестрельная кавалерия сейчас… Сейчас своеобразно, кроваво и жестоко решала эту проблему в своей манере.
Я слышал выстрелы. Видел, приближаясь, как никто из моих легких рейтар не пытается взять пленного. Не летели арканы не били людей, оглушая, и не вязали. Наклоняясь в седлах, бойцы орудовали саблями, стреляли впритык из пистолей. Спешивались, добивали раненых.
— Какого! — Вырвалось у меня. Но в голове, несмотря на всю кровавость происходящего формировалась мысль. А может оно и к лучшему?
Полторы сотни бояр, элитной конницы московского воинства здесь и сейчас на моих глазах подвергалась беспощадному избиению.
— За царя! За батюшку! За Игоря! — Доносились выкрики.
— Стоять! — Заорал я, пришпорив коня.
Моя полусотня подходила к месту боя. И, в какой-то момент я понял, эти люди, мои послужильцы мстят. За все те годы обвинения в худородности со стороны этих господ. Мстят за проигранные местнические споры и за презрение к себе и своим семьям.
Ведь все они ратные люди. Все они — служат земле. И, по идее — равны. Только, как это всегда бывает, кто-то же равнее. А, поскольку мое воинство видело, что я сражаюсь наравне с ними — то делало выводы. Назначаю не по месту, а по делам. Стараюсь показывать на советах, что нет для меня разницы между рядовым сотником, поднявшимся за счет побед и личных качеств, и знатным князем. Между Тренко — представителем детей боярских, худородным человеком, ставшим моим замом и Трубецким, воеводой, которому я тоже доверял — огромная пропасть по месту. Но для меня — они равны.
Все эти люди, сотники. Видели это. И сейчас своими саблями и аркебузами решали проблему боярско-дворянского неравенства. Кроваво, жестоко, злобно. Но… может оно и к лучшему?
Кто не с нами, тот против нас.
По крайней мере это решает очень и очень много вопросов.
Но, показать свое неудовольствие такими действиями я был обязан. Может быть, в глубине души стоило сказать этим людям спасибо. Но, за самоуправство и жестокое обращение с пленными, наказание точно должно быть.
Подлетел вместе со своими, выкрикнул.
— Прекратить! Сотники кто?
Люди останавливались, перестраивались, собирались в сотни. Пред мои очи тут же явилось двое. Молодые, разгоряченные, с кривыми ухмылками на лицах. Не понравилось мне это. Убийство не должно доставлять удовольствие. Даже если это месть, то негоже, когда вот так. Осознавать нужно последствия и просто так людей убивать — дело последнее.
Но, всмотрелся я в них и признал одного. Это же…
Имя не помню, но точно, тот человек, что с Некрасом Булгаковым в Дедилове был. Тех, что самыми первыми со мной еще из Воронежа ехали здесь нет. Вроде бы люди, недавно вошедшие в состав войска от Трубецкого, и рязанцы. В основном вторые.
Оба сотника склонились. Заговорил тот самый, что узнанным мной оказался.
— Прости, государь, Игорь Васильевич. Не казни бойцов наших, коли прогневали тебя. Если сделали мы не так, не по указу твоему, меня казни. Прикажешь, все сделаю. Но… — Он сбился. — Не мог я иначе.
Говорил надрывно, нервничал. Видно было, что переполняют его эмоции. Может, и заплачет сейчас, сорвется — молодой все же, гормоны, эмоции. Не от боли, а от избытка всего, что душу его переполняло. Злость вся, на этих бояр, на Шуйского, на потерю товарища своего близкого оформилась в эту бойню. А людей убивать — дело-то нелегкое. Оно тоже отражается на душе и сердце тяжким грузом.
Понимал этот человек, что сотворил недоброе. Хотя, как корить человека, коли в бою действовал. Врагов бил.
— Помню тебя, сотник. Некрас Булгаков, друг твой? — Я спешиваться не собирался, смотрел на них свысока. Говорил холодно и грозно.
Он уставился на меня взглядом, полным горечи и скорби. Негодующим и полным холодной ярости. Некоей юношеской обиды, что ли, и желания отомстить. Понимал я что случилось. Этот человек подговорил еще одного сотника. Или просто во время боя увлек за собой. И увидев возможность, поняв, что боярские сотни дрогнули повержены, сотворил все это, отомстив за своего товарища.
— Да. — После заминки, опустив глаза, произнес он. — Да, господарь. Росли мы вместе. Оба из рязанских мы. Отцы наши вместе под Молодями боевое крещение приняли. Господарь. Говорили нам, чтобы держались друг друга. — Он вдохнул тяжело, воздух. — А его эти… Я узнал сегодня от брата воеводы нашего…
Ясно все.
— А ты что же? — Я обратился к другому. — Ты чего решил?
— Так битва… — Он пожал плечами. — Эти не устояли, побила их конница наша, ну и…
Понятно. Как говорится — «Все побежали, и я побежал». Судя по всем, даже сговора-то никакого не было. Один решил отомстить, людей сюда повел. Второй поддержать решил, а увидел, как… Так и действовать продолжил в том же ключе.
— Осмотреть всех. Живых найти, перевязать. — Я понимал, что вряд ли кто-то выжил, но шансы все же были. — К пехоте гонца, пускай сюда торопятся, похоронные команды высылают, в лагерь живых несут… Ну и снаряжение… — Я скривился. — Наш законный трофей.
М-да. После такого плотного боя, скорее всего, на ремонт и перековку пойдет почти все. Но за спиной нашей Тула, а там мастеровые может быстро все это сделают. А может, что-то получится и по месту, в обозе починить. Поглядим.
— Со мной что, господарь, коли голову…
— Война. — Выдал я злобно, перебивая его. — У меня каждый человек на счету, к тому же толковые сотники. Не просто же так тебя выдвинули. Да еще и над аркебузирами поставили. Явишься после боя, вечером… Серафима приглашу, говорить будем. А до этого служи. Ну а дальше, поглядим.
Он вскинул на меня удивленный взор. Глаза круглые, ошалелые.
Неужто думал, то я его здесь и сейчас убью? Или запорю, или что?
Вина его не такая, чтобы уж очень сильная. Приказа-то явного не добивать всех этих господ я не давал. Да, в моем времени — это считалось, как военное преступление. Но сейчас, в веке семнадцатом, в Смуту таких понятий не было.
Да, эти люди сдавались в плен, хоть и не все.
Но даже тогда, в исторической перспективе, когда солдаты и офицеры оказывались под давлением всяческих конвенций, порой пробивался наружу праведный гнев. Месть за павших товарищей, за убитых родных и близких. Негласные решения не брать в плен.
Месть — страшное дело, но на войне ее можно часто встретить.
Вот и сейчас я понимал этого человека. Мне не нравилось его решение, но — случилось уже. Последствия разгребать надо и дальше идти. Вот вечером и проработаем.
— Спасибо господарь. — Он склонился к земле, на колени встал, еще ниже нагнулся, добавил, не поднимая взгляда и головы. — Спасибо. Отслужу. Что велишь… Живота не щадя.
— После боя поговорим. Служи. — Я толкнул пятками коня, повернулся к своим.
Лицо Пантелея не выражало вообще ничего, а вот Богдан смотрел на меня с удивлением.
— Идем карету смотреть. — Улыбнулся кривой ухмылкой, повел бойцов за собой.
Отъехали и тут казак мой не выдержал и спросил:
— Господарь, не гневись, человек я простой. — Он говорил как-то недоуменно, напряженно. — Скажи, в чем вина этого… Этого рязанского сотника и того второго? В толк я не возьму.
— Что сам думаешь? — Хмыкнул я, оглядываясь по сторонам и двигаясь к застывшей посреди поля на дороге карете, запряженной четверкой лошадей.
Вокруг бой уже все больше напоминал разгром.
Войска Шуйского сдавались, складывали оружие. Конница, увидев что случилось с лучшей сотней, самыми опытными бойцами, все отчетливее осознавала: смысла биться против нас нет. К тому же, уверен, управления этим флангом никакого уже не было. Старший офицерский состав бежал с самыми близкими. Как это писали в исторических хрониках — с бою отъехал. Средний, да вон он, в лице бояр разит, разгромлен до последнего человека. А младшему гибнуть в отсутствии первых двух — как будто бы и нет никакого смысла и желания.
— Богдан, эти павшие люди, цвет русского царства. — Я скривился, поясняя, почему разозлило меня самоуправство рейтар и их сотников. — Мало того что мы их побили, так и сдающихся в плен… Убивали. Мы что же, разбойники какие?
