вспоминала, для чего была создана.
Где-то за пределами моего слуха сейчас звучала мелодия, которую не играли уже десятилетия, и я мог только надеяться, что вызубренная вслепую последовательность сработает.
Секунда… Две…
А потом на краю дымового облака раздался кошачий визг, короткий и сдавленный, и сердце ухнуло вниз, потому что визг мог означать что угодно — и контакт, и агонию, и то, что я только что убил чужого фамильяра на глазах у пяти тысяч зрителей.
А затем мир вокруг меня исчез.
Глава 2
Там, где рвется контроль
Секунду назад вокруг ревели пять тысяч глоток, а потом всё разом пропало, будто кто-то выдернул вилку из реальности. Ни звуков, ни запахов, ни ощущения собственного веса, только бесконечное белое ничто без края и без дна, и я завис в этом ничто, как муха в янтаре, с единственной мыслью, которая билась в голове с настойчивостью мигрени: такого в трактате не было…
В нём было много чего: схемы резонансных частот, описания ментальных каналов, полустёртые формулы на языке, добрую половину которого я совершенно не понимал. Но ни на одной из пожелтевших страниц, которые я вызубрил до рези в глазах, не значилось ни слова про бесконечную белую пустоту, в которую тебя засасывает после свистка в запрещённый артефакт.
Автор трактата, судя по всему, предпочитал описывать теорию и деликатно обходил стороной ту часть, где подопытный теряет связь с реальностью и не понимает, жив он ещё или уже нет.
Я попробовал пошевелиться и обнаружил, что тело слушается, хотя и с некоторой задержкой, будто сигналы шли через толщу воды. Приручатель в кулаке вибрировал мелкой дрожью, и это было единственное, что ощущалось по-настоящему. Всё остальное казалось каким-то нехорошим сном.
А потом я увидел кота.
Не того маленького чёрного зверя, который минуту назад плевался огнём на арене. Тот, кто сидел в десяти шагах от меня, если тут вообще можно было мерить шагами, выглядел совсем иначе: крупный, массивный, с широкой грудью и тяжёлыми лапами…
Здесь, в этом пространстве, фамильяр выглядел совсем иначе: крупный, массивный, с широкой грудью и тяжёлыми лапами, и шерсть его, когда-то, наверное, угольно-чёрная, теперь отливала густым серебром, особенно на морде, вокруг глаз и вдоль хребта, так что весь он казался припорошённым первым снегом. Усы длинные, седые, торчали в стороны с таким достоинством, будто каждый из них имел как минимум собственный дворянский титул и немаленький земельный надел.
Глаза цвета старого золота смотрели на меня спокойно и внимательно. Хвост обёрнут вокруг передних лап, спина прямая, и весь его вид говорил, что он никуда не торопится и готов ждать ровно столько, сколько мне потребуется, чтобы перестать озираться по сторонам и сосредоточить на нём всё внимание.
— Вы выглядите растерянным, господин Морн, — голос у кота оказался бархатным и неторопливым. — Полагаю, ваши познания о Приручателях не включали эту часть процесса?
Дрожь в кулаке затихала, намекая на то, что артефакт потихоньку остывает.
— Мои познания о Приручателях говорили, что он ударит по ядру, — сказал я. — Что подчинит фамильяра или отключит его на время. А вместо этого я сижу в месте, которое выглядит немного нереально, и разговариваю с котом, который явно неплохо себя чувствует.
— Потому что вы сделали нечто куда более интереснее, чем планировали, — кот чуть качнул головой. — Ваш артефакт послал сигнал, очень похожий на хозяйский, и я воспользовался этим, чтобы открыть ментальный канал со своей стороны. Понимаете, господин Морн, канал связи между фамильяром и магом может возникнуть только по воле фамильяра. Так что, если вас это утешит, вы здесь по моему приглашению, а не по ошибке.
— Утешит — это громко сказано. Обычно, когда меня куда-то приглашают, я хотя бы знаю, куда иду.
— Обычно, когда кто-то пытается подчинить моё ядро посреди боя, он хотя бы знает, с чем ему возможно предстоит столкнуться, — в золотых глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку, хотя у кота это выражалось скорее в лёгком прищуре и едва заметном подрагивании кончика уса. — Так что можно сказать, что сегодня мы оба немного расширяем наши горизонты познаний.
Дар уже работал, и то, что он показывал, было куда интереснее, чем я ожидал. Ядро-осколок старое, крепкое, отполированное десятилетиями использования до той прочности, которая бывает у вещей, переживших всё, что могло их сломать. Спокойствие сорок четыре процента, любопытство двадцать восемь, настороженность шестнадцать и двенадцать решимости. Ни капли страха и ни грамма паники.
А двенадцать процентов решимости говорили о том, что этот кот не был застигнут врасплох. Он ждал возможности, может быть не именно меня и не именно сегодня, но когда она появилась, воспользовался мгновенно.
— Ты меня сюда втянул, — понял я. — Причём, намеренно. Вопрос только — зачем?
Кот прикрыл глаза, и серебристая шерсть на загривке чуть приподнялась, будто тело вспомнило что-то, от чего ему до сих пор было неуютно.
— Потому что бой, который происходит снаружи, бесчестен, — сказал он, и кончик хвоста брезгливо дёрнулся. — Я знал это с первой минуты, с того момента, когда хозяин принял контракт. Но приказ хозяина для фамильяра — не просто слово, господин Морн. Это невозможность ослушаться, вшитая в ядро при создании связи, такая же безусловная, как необходимость дышать. Я мог считать этот бой позором, но не мог отказаться в нём участвовать.
— А теперь можешь?
— Ваш Приручатель ослабил контроль, — кот посмотрел на чёрную трубку в моей руке. — Не разорвал связь, нет, для этого он недостаточно силён, а может, и достаточно, но я не хочу этого проверять. Однако он ослабил хватку настолько, что впервые за долгое время я могу действовать по собственной воле, а не по приказу. И я намерен этим воспользоваться.
— Действовать по собственной воле — это хорошо, — протянул я. — Но ты ведь позвал меня сюда не для того, чтобы рассказать, как работает связь между хозяином и фамильяром?
Кот помолчал, явно собираясь с мыслями.
— Дело в том, что я присутствовал при передаче денег за этот контракт, — сказал он. — Заказчик пришёл ночью, один. Лица я так и не разглядел, так как он всё время держался в тени. Но фамильярам не нужно видеть лицо, господин Морн. Мы видим ауры.
Шерсть на загривке фамильяра встала дыбом, и я заметил, что его передние лапы, до этого спокойно сложенные, вцепились когтями
