Там чёрным по белому написано, что крестьянская девка Марьяна из села Ухари, дочь главного княжего конюха Афанасия Степанова, шешнадцати годов от роду приписывается к стряпухам под начало главной княжей стряпухи усадьбы Веренеево Ксении Степановой. То бишь, под моё начало. Так что иди отседова подобру-поздорову, пока и тебе метлой не прилетело.
— Ох, и грозная ты нонче, Семёновна, ох и грозная, только тута я над вами всеми главный, и я сказал, что девку твою забираю! — топнул ногой Василий.
— И слово князя нашего тебе не указ? — вступила в перебранку Меланья. — Сказано тебе, Марьяна приписана к нам. Сам князь так велел. А ты иди, куды шёл.
Мужчина хотел было ответить, но Меланья продолжила:
— А то смотри, Васька! Я ведь князю и нашептать чего про тебя могу.
А Меланья-то не так проста, как кажется. Интересно, что связывает обычную стряпуху с князем. Хотя, о чём это я. Мне бы домой как-то вернуться, а они пусть между собой сами разбираются.
_____________________________________________________
Сапоги красные * — сапоги появились на Руси давно, ещё в X веке, и шили их до середины XIX века по одной колодке для обеих ног, не выделяя на правый и левый. Излюбленными цветами для окраски кожи были черный и красный, но красили и в другие цвета. У крестьян сапоги считались праздничной обувью.
Душегрея ** — верхняя праздничная крестьянская одежда, появилась в XVII веке. Отличительные черты: приталенный крой, узкие рукава, отложной воротник, спереди крючки-застёжки. Шились душегреи из дорогих тканей (парча, штофа и т. п.), некоторые модели имели подкладку или меховую отделку.
Глава 4. Марьяна
— Красавица, просыпайся! — послышался чей-то голос.
Я с трудом приподняла веки. Перед глазами плыло. Дышать было тяжело. И состояние было какое-то непонятное.
— Вставай, анализы пора собирать! — проговорил всё тот же голос. — А то у тебя вчера только кровь взять смогли, и то на всё не хватило.
Какую кровь? Зачем у меня брать кровь? Я ничего не понимала. Наконец мне удалось приподнять голову. И я рассмотрела место, в котором находилась. Это была не моя каморка, а какая-то светлая большая горница. В этой горнице стояло несколько кроватей. На них лежали разные бабёнки и разглядывали меня. Были они все брюхатые. И, божечки, как развратно они были одеты! Рубахи еле до колен доходили, а у некоторых и того выше.
— Где я? — прошептала я.
— Как где? В роддоме! — надо мной склонилась тётка в странной белой одежде. Срам-то какой, она была в шароварах.
Я протёрла глаза, а тётка продолжала:
— Ты ж сама скорую вызвала, Самойлова! Аль не помнишь?
— Не помню, — кивнула я.
А что мне ещё оставалось делать, если я действительно не помню, что кого-то там вызывала. Да и не Самойлова я, а Степанова. Только тётка посмотрела на меня как-то странно, и я решила об этом ей не говорить.
— А меня ты тоже не помнишь? — спросила она.
— Не помню, — кивнула я.
Я в первый раз её вижу, откуда я её помнить должна.
— И что беречься я тебе говорила, а то родишь раньше времени, ты тоже не помнишь?
Рожу? Кто родит? Я? Я ж девка ещё, не целованная даже. Я брюхатой быть не могу. Я так и хотела сказать этой тётке, как вдруг почувствовала резкий толчок под дых и посмотрела на свой живот. Божечки, я вправду брюхатая! И одета я не лучше других бабёнок. Рубаха на мне с таким широченным вырезом, что грудь того и гляди выпадет.
— Не помню, — завопила я, — ничего не помню!
И схватилась за голову.
— Позовите врача! — завопила вместе со мной тётка. — Врача в шестую палату!
А сама села рядом со мной и принялась причитать.
— Ну, что ты, Мариночка? Что ты, моя хорошая? Успокойся! Всё хорошо. Полежишь у нас до родов, в себя придёшь. А там девочку свою родишь спокойно, да домой отправишься! И всё у тебя будет хорошо, Мариночка! Всё наладится!
Мариночка? Это она ко мне обращается? Но я — Марьяна, и ещё вчера я не была тяжёлой. А сегодня я сижу в этом странном месте, пузо у меня на нос лезет, и я чувствую, как ребёночек во мне шевелится. И тётка разговаривает со мной, как знакомая. Но я-то её не знаю. Чем это можно объяснить?
А тётка продолжала причитать:
— И чего ты из-за кобеля своего так разнервничалась? Никуда он не денется! И алименты будет платить, как миленький, и квартиру ты у него отсудишь. Не переживай.
Я смотрела на неё во все глаза. Из всей её речи я поняла только одно, что кобель — это явно не собака. Все остальные слова мне были не понятны, хотя говорила она тоже на русском языке.
— Ну, чего ты смотришь на меня так, будто не знаешь меня? — спросила она. — Это же я — теть Катя, подруга твоей мамы. Я ж тебя вот такусенькую нянчила, на ручках качала.
Она показала руками, какую меня она нянчила. Только я знаю, что она меня точно не нянчила. Меня нянчила мамкина сестра, тётка Ульяна. Тогда ещё мамка жива была. И мы жили в Ухарях. Это потом, когда мамка померла, папаня меня на тётку оставил, а сам в Веренеево подался. Там моя бабка, его мать, в стряпухах на княжьем подворье служила, вот она его в конюхи-то и пристроила, да свела с молочной сестрой князя Меланьей.
А намедни папаня за мной явился.
— Нечего, — говорит, — такой здоровой девке на шее у тётки сидеть. Пора свой кусок хлеба зарабатывать.
Будто я бездельница какая. Да я у тётки всё по хозяйству делала. И корова, и куры, и огород — всё на мне было. И за дитёнками приглядеть успевала.
Тётка так ему и сказала.
— Ты чего это, Афанасий, напраслину на дочу свою наговариваешь? Ни на какой моей шее Марьяна не сидит! Она — первая моя помощница! Не гляди, что молодая! Всё умеет! А какие караваи выпекает! Все деревенские в очередь стоят.
— Ах, первая твоя помощница, говоришь? — вдруг почему-то разозлился отец, — Караваями ейными приторговываешь? Совсем заездила девку! Собирайся, Марьяна, мы уезжаем! Погостила и будет!
— Я заездила! — завопила тётка. — Да, как у тебя язык то не отсохнет такие слова брехать, Афоня! Ты сколько лет сюда носа не казал? Девчонка ужо забыла, как ты выглядишь! А тут явился не запылился! Дочь ему подавай!
— Я отец! — папаня стукнул кулаком по столу. — Право имею! Собирайся, Марьяна! Ты теперь со мной жить
