сорвался. — Мы не… Это было не… Мы не доносим! Мы информируем! И вообще! Это провокация!
Он раздулся вдвое, перья встопорщились, и клетка стала ему мала.
— Мы требуем официального опровержения! И извинений! И двойную порцию зерна! — заверещал он.
— Зерно будет, — сказал я, отходя от клетки. — Спокойной ночи, Феликс.
— Это! Не! Сотрудничество! — каркнул он вслед. — Мы категорически протестуем против самого намёка!
Я закрыл дверь подсобки. Из-за неё ещё с минуту доносилось возмущённое бормотание и стук клюва о прутья, потом сова выдохся и затих.
Ксюша стояла в приёмной с двумя кружками чая и смотрела на меня с выражением, в котором усталость боролась со смехом, и смех побеждал.
— Вы ужасный человек, Михаил Алексеевич, — сказала она, протягивая мне кружку.
— Я фамтех, — ответил я. — Мы лечим зверей.
Чай был горячим, крепким, и от первого глотка по телу прошла волна тепла, растопившая тот лёд, который с утра лежал внутри. Я сидел на стуле в полуразгромленной приёмной, пил чай, и Ксюша сидела напротив, дула в свою кружку, и за окном шёл дождь, и фонари расплывались жёлтыми пятнами в мокром стекле, и на несколько минут мир стал простым и понятным: зверь спасён, ассистент жив, чай горячий.
Потом Ксюша ушла. Затем я убрал приёмную — вытер кровь, сдвинул стеллаж, собрал ампулы. Проверил Пуховика, Искорку, Шипучку. Закрыл клинику, проверил замки.
И побрёл домой. Там квартира встретила тишиной и тёплым светом из кухни.
Олеся стояла у плиты. Кружка в руке, пар над чаем, и при моём появлении она обернулась, и на лице мелькнуло что-то — то ли ожидание, то ли вопрос, сформулированный, но не заданный. Может, ждала продолжения вчерашнего тофу-поединка. Может, хотела обсудить яйца, погоду, соседские дела. Может, просто стояла на кухне.
— Привет, — сказал я.
Прошёл мимо. В комнату. Закрыл дверь. Упал на кровать лицом в подушку, и тапок соскользнул с правой ноги и стукнулся об пол, и этот звук стал последним, что я запомнил.
Олеся, наверное, смотрела мне вслед. Возможно, с удивлением. Возможно, с раздражением. Я не узнаю — к тому времени, как мозг успел сформулировать мысль, сон забрал всё остальное.
* * *
Будильник. Семь утра. Серый свет из окна.
Я дошёл до клиники за десять минут, и все десять минут ждал подвоха. Выломанную дверь, пожар, революцию Феликса, нашествие пухлежуев — что угодно, потому что в моей жизни тихие утра были статистической аномалией.
Подвоха не было.
Стеклянная дверь на месте. Колокольчик, подвешенный на проволоке взамен оторванного, звякнул мирно. Внутри горел свет. Из цеха за стеной доносился ровный стук — Алишер уже работал, штукатурил, как обещал, и звук был мягче вчерашнего перфоратора: шлёпанье шпателя, шорох раствора.
Ксюша стояла у стола в халате, с блокнотом в руке, и при моём появлении отрапортовала:
— Доброе утро, Михаил Алексеевич! Все покормлены, Шипучка плюнула один раз, Пуховик шевелил обеими задними лапками, обеими! Искорка проснулась и пускала пузыри, а Феликс объявил бессрочную голодовку в знак протеста.
— Сколько продержалась голодовка? — уточнил я.
— Сорок секунд.
— Прогресс. Вчера было тридцать.
Я надел халат, застегнул пуговицы и подошёл к рабочему столу.
Колокольчик дёрнулся на проволоке и залился истерическим звоном. Стеклянная дверь распахнулась, и в клинику влетела Зинаида Павловна.
Интеллигентная пенсионерка, запустившая сарафанное радио моего Пет-пункта, выглядела сейчас так, будто за ней гнался рой огненных ос. Причёска набок, пальто на одну пуговицу, тапочки — домашние, клетчатые, явно не для улицы, но она шла в них по тротуару и прямо сейчас стояла на пороге, задыхаясь, прижимая к груди переноску с протяжным, утробным воем внутри.
— Михаил Алексеевич! — выпалила она голосом, дрожащим от паники и восторга одновременно. — Барсичка рожает!
Вой из переноски стал громче, перешёл в надсадное мяуканье, и переноска дёрнулась в руках Зинаиды Павловны — Барсичка, дымчатый сквозняк, бывший «кот», а ныне — глубоко беременная кошка, явно решила, что время пришло.
— На стол, — скомандовал я. — Быстро.
Ксюша метнулась, расстелила стерильную пелёнку, и Зинаида Павловна поставила переноску, и я открыл дверцу, и Барсичка выползла — серая, с тусклым эфирным мерцанием по шерсти, огромным животом и глазами, в которых читалось: «Помогите, я понятия не имею, что происходит, но оно уже начинается».
«…давит… внутри давит… страшно… жарко…»
— Тише, девочка, — я положил ладонь на её бок. Тёплый, тугой, и под пальцами ощущалось движение — мелкое, ритмичное, несколько источников. — Ксюша, тёплую воду, полотенца, ножницы стерильные. Зинаида Павловна, отойдите к стулу и дышите. Она справится, и мы справимся.
Зинаида Павловна попятилась, рухнула на стул и прижала ладони к щекам.
Барсичка тужилась. Тело сокращалось волнами, шерсть потемнела от пота, эфирное мерцание усилилось — Ядро работало на полную мощность, помогая организму.
Всё шло правильно, по учебнику. Дымчатые сквозняки рожали легко, как правило, это была одна из немногих пород, где природа не нуждалась в помощи человека.
Моя задача была проста: наблюдать, ассистировать, не мешать.
Первый котёнок появился через четыре минуты. Мокрый, крошечный комочек в пузыре. Ксюша подала ножницы, я вскрыл оболочку, протёр, проверил дыхание — писк, слабый, настойчивый. Передал Ксюше, она завернула в полотенце.
Второй вышел через три минуты. Третий — ещё через пять. Барсичка работала ровно, спокойно, с упрямой сосредоточенностью кошки, делающей самое важное дело в жизни.
Четвёртый котёнок оказался последним. Я принял его, обтёр, услышал писк — здоровый, громкий — и передал Ксюше. Барсичка обмякла на столе, тяжело дыша, и глаза её закрылись.
«…устала… всё?.. дети?.. где дети?..»
— Всё хорошо, — сказал я и толкнул через эмпатию тёплую волну покоя. — Дети рядом. Ты молодец.
Ксюша выложила четырёх котят на стол, на чистое полотенце, рядом с матерью. Барсичка приоткрыла один глаз, повернула голову, обнюхала ближайшего — и начала вылизывать.
Наступила тишина. Мягкая, светлая, совсем не похожая на ту звенящую тишину, которая наступала после операций. Тишина рождения, а не спасения.
Зинаида Павловна поднялась со стула и подошла к столу. Посмотрела на котят и замерла. Рот приоткрылся, глаза расширились, и рука медленно поднялась к щеке.
— Господи… — прошептала она. — Это что же…
Ксюша стояла рядом. Очки съехали на кончик носа, рот открыт, и выражение лица было таким, какое бывает у людей при встрече с чем-то, что переворачивает представление о возможном.
— Вот это да… — выдохнула Ксюша. — Никогда такого
