Кто вы, профессор Верещагин 2 - Татьяна Матуш

— Вы говорите как образованный человек. Верно, учились? Диплом, небось, был в том же саквояже? Ну, да ничего, такие документы можно восстановить, а по полицейскому запросу еще быстрее. чем от частного лица. Учебное заведение назовете?

— Варшавский университет, историко-филологический факультет, — готовно кивнул я и сокрушенно улыбнулся, — Не окончил. Недостаток средств. С тех пор много читаю, самообразовываюсь. Руками работать не приходилось — бумаги превозмогал. А что до речи — в Ломже многие поляки говорят по-русски чисто.

Писарь скрипел стальным пером по плохой бумаге, резво и старательно, даже кончик языка высунул.

— Ваше?

Я едва не вздрогнул, настолько быстро и жестко прозвучал вопрос.

На столе лежала записка: лист для письма, оторванный без линейки, криво. Почерк — отдельная песня, две кляксы… и мне даже не было стыдно. Эту эпистолу я нацарапал на почте. тыкая общим пером в безобразно сухую чернильницу.

«Никак нет», — едва не вырвалось у меня. Едва успел прикусить язык. Надо бы все таки осторожнее со словами, а то сгорю как свечка.

— С чего бы вдруг?

— Да хотя бы с того, что повязали вас, господин Залесский, в аккурат на том месте и в то время, что обозначено в записке. Что вы там делали, позволите узнать? Поле, овсами засеянное, не Французский бульвар и не набережная. Ежели б вы художником назвались, тогда вопросов нет, вот вообще ни одного. На плэнеэр господин выехали, пейзаж писать… а литератор… хм…

Интересно, он издевался? Точнее, как именно издевался. Просто от скуки, или у этого волка на меня что-то было. Но что? Думай, голова, шляпу куплю. Приличную, а не это безобразие. И кок мерзопакостный состригу к черту!

— Гулял я. Дышал воздухом. Вечер выдался тёплый, хотел пройтись перед ночлегом. Хозяин трактира посоветовал посмотреть опушку — живописное место. Мысль обдумывал. На ходу, знаете ли, великолепно думается.

— В протоколе сказано, что вы сидели.

— Это запрещено законом?

— Помилуй бог, — Медников едва не всплеснул руками, — сидите сколько влезет… некоторые в аккурат в этих краях по три года… сидят. Природой любуются. Правда, эти из вольнодумцев, а вы ведь не из них, господин Залеский? На рандеву, кое назначил преступник, оказались случайно, и записка не ваша, я правильно понял?

— Впервые её вижу. Но позволю себе заметить: писал человек безграмотный, не привыкший к такому занятию. Нацарапал, как курица лапой, к тому же, курица слепая и в стекло пьяная…

Не говоря ни слова, Медников подвинул мне листок писчей бумаги.

— Это выглядит почти как оскорбление, — заметил я.

— Ох уж этот польский гонор. Сделайте божескую милость, Ян Каземирович, уважьте мою старческую блажь.

— Ну, если в таком разрезе, — пробормотал я, прицельно вытянул из держателя… обычный карандаш, и легко набросал несколько строк: «Молю о встрече, прекрасные глаза, сердце не выдержит столь долгой разлуки… Под конец, повинуясь наитию, приписал по-французски: "Если б не было тебя, скажи, зачем тогда мне жить». Специально я никогда его не учил, но читал и писал прилично. В интересующем меня периоде половина документов была на французском, словно Наполеон Россию, таки, завоевал. Просто никто этого не афишировал.

— Объяснитесь? — потребовал я, — уважьте мою просьбу, как я уважил вашу. Что за преступник и почему вы решили, что мирный литератор ­­­­­­­­­­­­— тот кто вам нужен?

— Если отбросить всякие формальные мелочи, — ухмыльнулся Медников, — вроде той, что вопросы тут положено задавать мне… Позавчера вечером пятеро грабителей, тех самых, из банка, дерзко вошли в дом губернатора, прямо, так сказать, «средь шумного бала». Облегчили господ на часы и кошельки, а кухню на столовое серебро. Дам, что характерно, не тронули. Даже чулок не попросили. С понятием, мерзавцы.

— И при чем тут я?

— Да если оно так-то рассуждать, то вовсе и не при чем. Ну, был странный человек, писатель заезжий в том месте и в то время… вы ведь, Ян Каземирович, в Дебичево приехали сильно накануне? Раз саквояж у вас украли три ночи назад, значит, уже были на месте.

— Не разумею, к чему вы это, господин надворный советник — я облокотился на спинку стула и поднял голову, — в Дебичево без малого шесть тысяч народу проживает.

— А еще сколько приезжих, — подхватил жандарм, — и правда смешно по такому поводу подозревать уважаемого образованного человека. Вы ведь в тот вечер в каком-нибудь салоне обретались? И вас, конечно, видели…

— Я был у себя. В номере. Пил горькую, ­— отчеканил я.

— Действительно, вас же как раз жулики последнего сюртука лишили, — покивал Илья Ильич, — куда уж тут по салонам ходить.

— Предпоследнего, — стиснув зубы, поправил я, — последний, как вы видите, на мне.

Медников обвел меня взглядом в котором не было ничего, кроме всяческого одобрения:

— Великолепно, скажу я вам, господин Залесский…

— Что именно?

— Сюртук ваш, я говорю, сидит великолепно. Нужно бы и мне такой пошить к именинам государя. Шили-то, небось, у Булонова?

— У Нахимсона, — слегка потерялся я.

— То-то я и гляжу, пройма низковата, и подмышками свободно. Встаньте-ка, господин Залесский, обернитесь к дверям и пройдите немного.

Даже не делая вид, что я что-то понимаю в этом маразме, я выполнил приказ следователя. А это был именно приказ, а не просьба. Откажись я, Медников мигом звякнул бы в звонок, и солдатики, караулившие у двери и развернули бы, и сделали все, что взбредет в голову старому змею…

— А по спине вроде хорошо скроен… — пробормотал тот.

И тут я похолодел. До меня дошло, что углядел пес государев. И в первый раз в бедовой голове забрезжила мысль, что я вполне могу и не вывернуться. А раз так, лучшая оборона — нападение:

— Все это какая-то нелепость. Сюртук этот, записки… Оружия при мне нет. Свидетельства, что я просто литератор, и тут проездом, предоставить не могу — всё украдено. Но вы, не по прихоти, а по закону, без прямых улик держать более трёх суток не можете. Паспорт мой действителен. Позвольте идти своей дорогой.

Медников по-доброму улыбнулся, ни дать, ни взять, бабушка Красной Шапочки до того, как повстречалась с волком… или сразу после? Голос его был до того благостный, что можно к ране прикладывать, вместо пластыря.

— Всенепременно позволим, господин Залесский. Как вы верно заметили, нет