та пытается пристроить себе на голову.
Подхватываю Маняшу, мою ей руки и заодно лицо. Варя в это время заботливо осматривает Улю: трогает лоб, заглядывает в горло, зачем-то сгибает и разгибает руки и поочередно пальцы.
Заканчиваем наши процедуры одновременно, а близнецы уже подтягивают к крыльцу корыто. Достаточно широкое, чтобы в нем уместилось несколько Потаповых.
– Тошка, залезай первым! Уля, Варя, присоединяйтесь. – Сажаю между ними мелкую. – Гошка, ты за часового.
– Это как? – Хлопает глазами. – Я тоже хочу в корыто…
– А это уже не корыто. – Подмигиваю. – Это важный государственный объект. Держи знамя, – сую ему в руки метлу, которая первой попалась под руку. – Твоя задача – охранять его и следить, чтобы никто без твоего ведома не покинул расположение части.
– Части? – Деловито уточняет. Спина уже прямая, метлу прижал, пышет пафосом и ответственностью.
– Объекта. В общем, охраняй. Варя, за старшую. Чуть что, сразу ко мне дуй. А я с бабушкой переговорю.
Может, нам здесь больше не рады и помчим мы дружно всем корытом обратно в коммуналку. Там тоже, конечно, дела найдутся, но если Зина ушла на смену, то я даже не рискну делать ставку, через сколько эта милая толпа меня вкрай ушатает. И деньги, деньги… Где-то ведь мне их надо раздобыть…
Возвращаюсь в дом. Теща намывает чашку, громыхая ею по тазу с водой. Кидает на меня тяжелый взгляд и отворачивается к посуде.
– Если вы хотите, мы уйдем. – Слежу за ее реакцией.
Она поднимает голову, долго смотрит в окно, переводит на меня взгляд и тут же отворачивается. Успеваю заметить, как по ее щекам медленно текут слезы. Она смахивает их, всхлипывает, но через мгновение берет себя в руки.
– Не надо меня пугать детьми. – Ее голос глухой и какой-то далекий. – Дочь мою забрал, теперь еще и внуков лишить хочешь?
– Я просто попросил не делить их так откровенно. Ну и не оскорблять, конечно.
Куда ж я, интересно, забрал ее дочь? В шикарную коммуналку со старой разнокалиберной облезлой мебелью и голыми стенами. В безденежье. В новую семейную жизнь, где каждый день наполнен радостными детскими воплями, капризами, болезнями и бесконечными кашами и стирками.
Значит, "мама" была против нашего союза. Что ж, хотя бы теперь мне примерно понятно ее отношение к моей персоне.
– Кстати, насчет вашей дочери, – подхватываю тему. – Когда она вернется? И где она вообще?
– Куда вернется? – теща удивленно вытягивается в струнку. – Я хотела сказать, зачем. То есть… – она окончательно запутывается и переключает внимание на оставшуюся посуду. – Ох, и сорванцы у тебя! – пытается выдавить улыбку. – Надо ж, игру какую затеяли – кастрюлями кидаться. Ну, ничего, я тесточко-то сейчас новое поставлю. Блинчиков быстренько напеку.
Она взглядом пытается привлечь меня к возмущению. Молча стою рядом и наблюдаю за ней. Вот ведь хитрая рысь. Вижу по ее виду, чувствую, что она знает, но не договаривает. И про дочку свою, и про наши отношения, и про меня. Про дочку особенно.
– Что с Алевтиной? Вы ведь знаете.
– А ты тоже хорош! – Делает вид, что не слышала мой вопрос, и снова включает атаку. – Не надо меня поучать, как с детьми возиться! Я, между прочим, своих двоих вырастила. Сама кого хошь научу, как с ними сладить.
– Да я ж не против. – Присаживаюсь на стул сбоку стола. Теща не отвечает, ныряет в холодильник и достает оттуда миску с яйцами. – Я про дочку вашу спросил. Где дочка-то?
Пока тихо, прислушиваюсь – подозрительных воплей со двора не доносится. Теща делает вид, что занята настолько, что некогда рот открыть. Полотенце летает, начищая кастрюлю, мука белым облаком отмеряется огромной металлической кружкой и сыплется в сито, чистая посуда перемещается в шкаф.
– Ты тему-то не переводи! – Десяток яиц пролетает через ее руки. Пара движений, и вот она уже берется за венчик и начинает их взбивать. – Начал про детей, про них и продолжим.
И кто ж из нас тему-то переводит.
– Давайте все же про дочку.
– Про Варю или Улечку? – Венчик парит, молоко льется потоком, руки мельтешат над новой порцией теста. – Или про Маняшу? А что с ней не так? – И лицо такое приторно-озабоченное.
Я – не Мишка, я – Володька Завитушкин, который мается на свадьбе и в поисках невесты пытает тещу, где, мол, дочка ваша, а, мамаша.
А "мамаша"-то и есть невеста.
От этой мысли по телу пробегает озноб. Володька свою супругу хоть в шляпке и пальто видел, а я – только на фотокарточке.
– Я деньги с вахты привез. Вы случайно не знаете, где они могут быть?
Теща напрягается, но тут же берет себя в руки.
– Я про твои деньги ничего не знаю. У меня своих тут расходов на носу. Сына женить, по дому вон дел невпроворот. Да и на пенсию хотелось бы хоть что-то отложить. Мы с отцом в санаторий мечтаем поехать. Детей вырастили, а надеяться можем только на себя.
Да уж, если бы за перевод стрелок выдавали призы, у тещи бы полки в серванте обрушились от наград.
– Аля приносила вам деньги? Может, на хранение или просто отдала? – Мне начинает надоедать игра "моя твоя не понимать" и я претендую на лучший вопрос в лоб. – Наши деньги у вас?
– Да как ты смеешь меня обвинять?! – Теща взрывается фонтаном, она с таким возмущением орудует венчиком, что блинчиковые брызги разлетаются по всему столу, пара капель шлепает меня по носу.
– Разве я вас обвиняю? Просто спросил.
– Нет у меня денег. – Выдавливает скороговоркой. – Ни ваших, ни наших. Хотя не отказалась бы. Свадьбу-то играть не на что.
– Раз не на что, может, и играть не стоит?
Вопрос вырывается сам собой, но я опять попал в опасную зону. Физиономия родственницы покрывается красными пятнами, губы сжимаются, подбородок трогает дрожь.
Э, нет, мать, концерт номер два в исполнении истерической мадам мне сейчас точно не в тему.
– Ладно, давайте про детей, и закончим. Вы слишком сильно Варю выделяете.
