описями. Иван стоял у входа в сарай в свете тусклого фонаря.
Следующее утро идеально подходило для первого выезда. Пока еще три «Авроры» перемещались с баржи, которую всю ночь караулили мои люди, можно было провести прогон.
В экипаж взял только Ваню за руль. Я устроился рядом. В сопровождение взял пятерых из Отряда, Толстой командовал разгрузкой барж.
Иван возился у «Авроры» с самого рассвета. Лично скрутил крышку с горловины, протер резьбу, сунул подмастерью под нос открытую бутыль — проверить запах — и только после этого дал отмашку на заливку. Молодой парень суетился, руки у него явно опережали мысли. Одним взглядом Иван осадил торопыгу, отобрал воронку, еще раз протер край и вернул инструмент.
Потапенко притащил развернутую карту.
— Основной тракт до поста сухой. У низины пойдет песок. Дальше, после третьей версты, начинается разбитая обозная колея. Я предупредил заставу, чтобы ждали вас и не суетились.
Я поблагодарил офицера. Потапенко пошел отгонять зевак от ворот. Несколько солдат все же терлись у забора, делая вид, что страшно заняты починкой ремней и чисткой ведер. Один так пристально пялился на бутыли со спиртом, что вопрос читался у него прямо на лбу.
— Это она, выходит, замест овса пьет? — не выдержал служивый.
— Овес коням оставь, — рявкнул Потапенко. — А сам дуй к котлам, пока я тебе наряд не выписал.
В толпе загоготали, народ начал расходиться.
Поудобнее перехватив трость, я дал знак. Иван проверил рычаги и плавно вывел машину из-под навеса. С раскрытой на коленях книжкой я смахивал на дотошного конторского счетовода. В грязи военного лагеря, «Аврору» надо заставить пахать как обычную ломовую лошадь.
Конный отряд шел за нами в охранении. На первых саженях Иван осторожничал. У колодца стояла водовозная телега; кучер, завидев нас, вцепился в поводья и обложил лошадей матом. Мы миновали дымящие кухни, стоянку артиллерийских повозок и хмурого старого пушкаря, который долго смотрел нам вслед.
Выйдя на прямой участок, Иван поддал ходу. Нас несло заметно быстрее обычной подводы, но без сильной тряски: колеса мягко глотали землю, корпус слегка дрожал на мелких камнях, ремни держали натяжение. В блокнот ложились цифры: километраж, тяга, расход. После второй версты Иван остановился, откинул крышку и пощупал ремень. Нагрев в пределах нормы.
В низине, где колеса пошли вязнуть в песке, Иван сбросил скорость. На дороге народ реагировал в меру своей испорченности. Какой-то мужик снял шапку и встал столбом у плетня. Две бабы у колодца инстинктивно спрятали ведра за спину, потом одна размашисто перекрестилась и нервно прыснула. Мелкие пацанята рванули было за нами следом, но стоило охране обернуться, как вся ватага с визгом растворилась в крапиве. Солдаты на обозной стоянке орали что-то про лошадей, а один на полном серьезе убеждал товарищей, что внутри сидят карлики-немцы и крутят педали. Разубеждать публику я не стал.
К третьей версте пыль плотным слоем легла на защитный кожух и забилась в щели. На глубокой колее машину хорошенько тряхнуло, врачебный сундук с грохотом приложился о борт.
На обратном пути Иван вел машину куда увереннее. Мы уже знали коварный песчаный отрезок, технично обошли разбитую колею, а у поварских костров заранее сбросили скорость, чтобы не пугать тягловых лошадей. Расход спирта превысил идеальные дворовые расчеты, но оказался сильно ниже худших прогнозов.
У развилки Иван плавно затормозил. Основной тракт вел обратно в лагерь. Отходящая вбок неприметная грунтовка через перелесок была помечена на карте как запасная: она срезала почти версту, шла по сухому грунту и выводила прямиком к северным воротам нашего двора — отличный маршрут для ночных курьеров. Его нужно предварительно обкатать.
— Берем короткую, — скомандовал я. — Идем до края леса. Если начнем вязнуть — сдаем назад.
Иван прищурился на солнце, оценил плотность земли у поворота и без лишних слов переложил рычаги.
Поначалу дорога радовала. Грунт плотный, колеи почти нет, деревья расступаются широко, сухая трава не наматывается на оси. Я зафиксировал отличный ход, как вдруг Иван резко перекрыл подачу топлива. Машина встала.
Он спрыгнул на землю, прошел пару десятков шагов вперед и присел на корточки у обочины. Я подошел следом.
В пыли отчетливо отпечатались свежие следы подков — небольшая группа верховых, без тяжелых телег, совсем недавно прошла в сторону заливного луга. Иван молча протянул мне снятый с ветки жесткий конский волос.
Иван напряженно вглядывался в просветы между деревьями.
Я не совсем понял его нервозности, так как тут в округе полно наших.
С другой стороны, на главном тракте нас ждали, посты были предупреждены Потапенко. А вот здесь, на глухой лесной срезке, любая случайная встреча могла закончиться фатально: кто знает, за кого в горячке нас примут.
Я вполголоса бросил охране:
— Ружья без моей команды не трогать. Если выскочат свои — держать руки так, чтобы их было видно от самого горизонта. Сейчас чуть проедем вперед и развернемся на том удобном пятачке, — я указал на ровный луг, где действительно было удобно развернуться.
Иван протащил «Аврору» еще несколько саженей и ударил по тормозам, как только из-за поворота вынырнули всадники.
Шестеро донцов шли плотной рысью. Старший впереди, двое справа, двое слева, замыкающий непрерывно «читал» лес. Сразу видно — люди, привыкшие сначала бить, а потом задавать вопросы. Пики наизготовку, карабины за спинами, лошади при виде нашей машины нервно захрапели и начали приседать.
Старший коротко взмахнул рукой. Разъезд мгновенно рассыпался веером, перекрывая дорогу.
— Стоять! Руки!
Глава 19
Бросив рычаги, Иван вскинул раскрытые ладони. Я медленно поднял руки. Сзади клацнуло, видать, нервы у нашей охраны сдали.
— Руки! — бросил я вполголоса, чтобы остудить горячие головы с обеих сторон. — Тихо.
Язык чесался ляпнуть, что нашу гибель от рук своих же станичников петербургские крючкотворы спишут на «издержки полевых испытаний». Пришлось промолчать. Под прицелом пик я ирония неуместна.
Старший донец осадил гнедого саженях в пяти. Животное всхрапнуло, дико косясь на силуэт «Авроры».
— Кто старший? — окликнул всадник.
— Допустим, я, — я чуть подался вперед. — Григорий Пантелеевич Саламандра. Выдвинулись из лагеря на проверку тракта.
— Вылезай. Один. И чтобы бумагу я видел.
Опираясь на трость, я аккуратно выполнил указание. Подорожную извлек из чехла двумя пальцами, сразу развернув веером — любуйтесь, господа, чернила и сургуч.
Казак не спешил. Двоих отправил стеречь борта машины, третьего отрядил в дозор к опушке. Какое-то безусое недоразумение в папахе
