И ещё раз поражаюсь, откуда у славян могли возникнуть такие люди — инженеры, которые тут назывались мудрами. Читал, ведь ещё Прокопий Кесарийский упоминал их в своих сочинениях. Но как-то не верилось. Всё-таки казалось, что славяне очень дремучие и не способны изготавливать сложные механизмы. Оказалось, что нечего недооценивать народ и его мудрость. Стыдно, ну да я исправляюсь.
Так что достаточно было того, чтобы я объяснил, как должны работать катапульты, чтобы начертил на бумаге схемы, и вместе мы продумали те составляющие детали, которые нужно было сделать из дерева или из металла. И теперь в Киеве располагалось сразу двенадцать больших требушетов, а на стенах города ещё было тринадцать небольших катапульт, три десятка скорпионов римского образца, десяток механизмов, которые когда-то были изобретены корейцами — не ракеты, но порохом ускоряемые летели во врага сразу множество стрел.
Авары, толпой бросившиеся вперёд, в предвкушении уже честной драки, не сразу заметили опасность, исходящую с неба. Казалось, что небосвод обрушился на них. Камни убивали людей, падали на землю, содрагая её, заставляя людей падать. И тогда другие, толпа, следующая позади, топтала упавших своих соплеменников — только бы вперёд, только бы поквитаться с нами.
Удар требушетов казался сокрушающим: почти четыре сотни небольших булыжников взяли свою кровавую жатву. Однако враг пёр вперёд, вопреки здравому смыслу, как будто бы в отчаянии, что нет иного выхода, как только умереть впереди. Неорганизованно, толпой, подгоняемой сзади командирами, находящимися на конях и старающимися лавировать между пешими аварами и их союзниками, враг приближался. И вот он момент истины…
— Знак Славмиру! — выкрикнул я.
И тут же рядом со мной стал сигнализировать нашему главному артиллеристу один из сигнальщиков.
Красный флажок на позиции артиллеристов демонстрировал, что Славмир готов.
— Давай, парнишка, от тебя сейчас многое зависит, — пробормотал я себе под нос.
Пушки… Их не было: не получилось у нас из чугуна сделать что-то такое, что можно было бы использовать как артиллерию, при этом думал, чтобы такое оружие не досталось врагу. Поэтому, по сути, у нас не пушки, а тюфяки — конструкция, которая обмотана несколькими слоями кожи, стянута множеством железных колец. И переносить было возможно и уничтожить, спалить, быстро.
Мы пробовали: подобная конструкция выдерживает не менее трёх выстрелов. А больше, как мне кажется, и не нужно: пороха у нас больше и нет.
Две селитряные ямы, которые были заложены мной сразу же по прибытии на славянские земли, дали селитру. Но её вряд ли может хватить больше чем на три орудия. Другие же селитряники, которые сейчас заложены повсеместно, на поселениях всех или почти всех родов, которые входят в мой Союз, дадут селитру не раньше чем к июню.
Ну а что касается серы… Удивительно, что сера, которая символизируется с Гиеной Огненной, вполне продаваема в Константинополе и других крупных византийских городах. Ромеи уже имеют свои форпосты в Сицилии, в тех регионах, где в Европе наибольшие залежи серы. Оттуда и привозят товар, который вдруг стал пользоваться спросом, как только мы начали закупать серу в немалых количествах. Даже на зеркала было дело меняли.
С криком, умудряясь извергать ещё какие-то угрозы, наши враги приближались к первым земляным укреплениям.
— Лучникам готовиться поддержать пешцев! — выкрикнул я, но стрелки и без того работали, создавая словно бы завесу из стрел перед нашими врагами, попадая и в из скопления.
Оставалось сто, может чуть больше до наших укреплений. Я сжал костяшки пальцев, чувствуя, что непостриженные ногти впились в ладонь и начинает сочиться кровь. Выстрелы уже должны были прозвучать: без них удержать первую линию обороны было бы катастрофически сложно, если вовсе возможно.
И вот, когда я уже намеревался отдать приказ лучникам стрелять на упреждение, чтобы хоть как-то замедлить бег наших врагов, чтобы они видели, что со стен долетают до них стрелы, прозвучало…
— Бабах-бах! — первую линию обороны заволокло белым дымом от сгоревшего пороха.
Картечь, склеенная воском по пятьдесят стальных шариков в каждом заряде, устремилась во врага.
Мне не было видно Славмира и первых в истории человечества артиллеристов — они были в дыму. Но я видел результаты их работы.
Стальные шарики прошивали не одно тело: два или три человека падали, сражённые невиданным оружием. Не спаслись даже те, кто был облачён в кольчуги. С такого расстояния тюфяки ударили мощно.
А ещё — и психологический эффект. Те враги, что были преисполнены желанием ворваться на наши укрепления, теряли уверенность, что им это точно нужно. Кто-то попадал на землю; иные стали на колени и смотрели в небо, ожидая, что сейчас божество вновь ударит громом, вмешиваясь в разборки людей.
Другие же, которые продолжали бежать, спотыкались о своих суеверных соплеменников, падали. И вот во весь этот хаос полетели арбалетные болты и стрелы. Много арбалетных болтов и стрел.
Облако сгоревшего пороха уносило прочь. Я уже видел, что Славмир командует своими молодыми артиллеристами, чтобы те быстрее заряжали новым зарядом.
И у них было на это время. Так как враг опешил, первые ряды аваров были сметены не только стальными шариками, но теперь уже и стрелами.
Тут же в эту толпу, в этот хаос устремились камни, спущенные перезаряженными требушетами. Было видно, что в почти версте от хаоса, где были организованные аварские конные сотни, также началась суета. Наверняка командиры ждали ответа: что вообще происходит? Стоит ли нападать на этих антов и славян, которые договорились с богами, что эти боги даруют им гром?
— Суникас, твой выход! — сказал я, обращаясь к гунну. — И да помогут тебе боги, ибо ты сейчас более опасно будешь воевать.
Гунн кивнул мне. У нас были с ним договорённости. И не только лишь ради того, что он вдруг со мной подружился, этот человек был рядом. Я пообещал ему сделать всё, что только будет от меня зависеть, чтобы именно Суникас перехватил управление гуннскими племенами. Да, за это он должен был войти в союз со мной и признать моё старшинство. Но Суникас был готов сделать это. Но именно сейчас он должен сделать то, что заставит меня сдержать данное слово.
Гунны готовы выходить, у западных ворот уже всадники сдерживали своих коней, рвущихся в бой. Союзники прекрасно знали, где находится тот коридор, по которому с левого фланга можно будет выйти из крепости и зайти в бок нашим противникам.
В это же время я немного выжидал, пытаясь всё-таки поймать тот самый момент, когда нужно было с другого фланга ударить ещё и болгарам. Авары всё равно ещё находились в численном превосходстве, поэтому конные удары должны будут деморализовать нашего противника, чтобы большинство побежало от меньшинства.
Между тем аварские командиры с плетьми в руках подымали воинов, которые не хотели идти в атаку, полностью порабощённые собственным суеверием. И это получалось сделать, так что атака начинала оживать.
И уже скоро, несмотря на непрекращающиеся обстрелы нашим дистанционным оружием, несмотря на то, что требушеты вновь перезарядились и опять ударили по скоплению противника, авары пошли вперёд.
— Бабах-бах! — прозвучали новые выстрелы из тюфяков.
Уже такого эффекта, когда враг опешил, не случилось, но не менее сотни сотен аваров прекратили своё существование, ещё было множество раненых. И это сбило очередную волну наката аварской пехоты.
Но они шли… Уже словно бы заворожённые, одурманенные, шли вперёд, уже не считаясь с потерями. Сильный духом враг. Но наши технологии и тактическое превосходство должно сломить эту волю к победе у неприятеля.
Авары приблизились настолько, что из-за земляных укреплений в них уже полетели славянские дротики. Склавины были непревзойдёнными мастерами использования этого оружия.
Ещё несколько рядов аварских воинов выкосило славянскими сулицами.
— Лучники на стене, не спать! — кричал я, но и так со стены летели стрелы, выбивая аваров.
