пузырёк. «Ночная прогулка» для обострения ночного зрения, две порции в берестяных склянках, запечатанных воском. Укрепляющий отвар во фляге, разбавленный водой из ручья у хижины.
Торн появился на пороге, когда я затягивал последний ремень на котомке. Старик стоял, привалившись плечом к дверному косяку, и наблюдал за сборами с выражением, которое я научился читать за эти месяцы: молчаливая оценка без ворчания, а значит, одобрительная.
— Куда собрался?
— За редкими растениями. Сорт рассказал про так называемое окно природы, сочетание луны и дождей, при котором цветут те, кого обычно не дождёшься годами. Водный Лотос на озере Тихих Вод и Ночная Лилия в дубовой роще на севере.
Торн хмыкнул, и его кустистые брови чуть сдвинулись. Он оторвался от косяка, прошёл к столу, потрогал пальцем склянки, проверяя пробки.
— Знаю я про это окно. Последний раз такое было шесть лет назад, я тогда сам ходил за лотосом, — он потёр подбородок, и жёсткая борода зашуршала под ладонью. — Только учти, в такую погоду лес опаснее обычного. Звери мигрируют, это ты и без меня заметил. Но дело в другом. Земля сама делается ненадёжной. Овраги заполняются водой за часы, тропы размываются там, где вчера ещё можно было пройти посуху. Корни разбухают от влаги и выскальзывают из-под ног. Два раза я видел, как целые пласты склона съезжали вниз после затяжного дождя, вместе с деревьями и всем, что на них росло.
Я кивнул, затягивая ремень котомки.
— Буду осторожен.
Торн посмотрел на меня из-под бровей тяжёлым пристальным взглядом, который появлялся у него в моменты, когда слова «буду осторожен» звучали слишком привычно и потому вызывали сомнения. Потом качнул головой, принимая мой ответ таким, каким он был, и отступил от двери.
— Лотос собирай ночью, когда луна выглянет. Днём бутоны закрыты, толку от них нет. А лилию, ту ищи под старыми дубами, где полог самый плотный. Она любит, чтобы лунный луч пробивался через листву и падал на мокрую землю. Без дождя и луны одновременно бутон останется закрытым.
Это я уже знал от Сорта, но промолчал. Торн повторял по привычке, и в этих повторах прятал заботу, которую иначе выразить не умел. Поэтому лучше ничего не говорить, а то еще получу нагоняй от него.
Я закинул котомку на плечи, проверил нож на поясе и лук за спиной.
— Вернусь к утру.
Торн кивнул и отступил от двери, больше ничего не сказав.
Воздух снаружи лёг на лицо влажной прохладной ладонью. Морось висела мельчайшей взвесью, оседая на ресницах и волосах серебристой пылью. Я натянул капюшон, поправил лямки котомки и зашагал по тропе, ведущей на юго-восток, к Озеру Тихих Вод.
Первый час пути прошёл привычной тропой через ельник за хижиной. Деревья стояли плотно, кроны смыкались над головой пологом, сквозь который дождь почти не пробивался, стекая по хвое и ветвям тонкими ручейками, собиравшимися в лужицы у подножий стволов. Напитанный влагой мох под ногами пружинил, и каждый шаг оставлял отпечаток, который тут же заполнялся мутной водой.
Земля здесь, действительно, раскисла основательно. На пологих участках тропа превратилась в полосу грязной каши, где сапоги вязли по щиколотку, а на спусках приходилось хвататься за стволы и корни, потому что ноги ехали по глине. Торн был прав, корни деревьев, обычно надёжные, набухли от воды и покрылись скользкой плёнкой, на которой подошвы не держались.
Дождь то усиливался, хлеща по капюшону тяжёлыми каплями, от которых плащ из кабаньей шкуры темнел и тяжелел, то стихал до мороси, сквозь которую лес проступал размытыми серо-зелёными контурами. В промежутках между порывами я слышал лес, глухое бормотание ручьёв, переполнившихся дождевой водой, скрип стволов, раскачиваемых порывистым ветром в верхних ярусах крон. Мелкая живность ушла в укрытия, забившись в норы и дупла, и подлесок стоял пустой.
Усиленные Чувства работали на полную мощность, фильтруя фоновый шум дождя и выделяя звуки, требующие внимания и предупреждающие об опасности. Дважды я слышал движение в кустах справа от тропы, тяжёлый шорох крупного тела, продирающегося через подлесок. Оба раза зверь проходил стороной, в двадцати-тридцати шагах, не приближаясь. Я ловил обрывки мускусного запаха мокрой шерсти, но определить по нему вид зверя не мог — слишком далеко, слишком размыто дождём.
Следы миграции попадались чаще, чем я ожидал. Сломанные ветки на высоте пояса, где крупный зверь продирался через заросли, не разбирая дороги. Глубокие вмятины в грязи, оставленные копытами, каждая заполнена водой, края оплыли. Свежие борозды от когтей на коре деревьев, с выступающими каплями смолы. Звери снялись с мест и двигались, но направления их перемещений были хаотичными, ломаными. Одни следы уходили на юг, другие на восток, третьи петляли кругами.
Звери уходили от чего-то, а куда бежать, определить, похоже, не могли. Мысль зацепилась за это наблюдение и не отпускала. Что встревожило лес до такой степени? Маркус говорил о волках, бросивших территорию, о медведице, поднявшейся вверх по хребту вместо того, чтобы залечь в берлогу. Сорт объяснял всё «окном природы» и сдвигом маны в отдельно взятой локации. Торн упоминал замедление Лей-линий. Ни одно из объяснений не закрывало вопроса целиком.
Сейчас задача другая, разберусь позже.
Озеро показалось среди деревьев ближе к полудню, хотя в пасмурном свете дня точное время определить было трудно. Солнце пряталось за сплошной серой пеленой, лишь изредка выглядывая бледным пятном, которое тут же затягивало новым слоем облаков.
Я вышел на каменистый гребень, откуда открывался вид вниз, на ложбину между двумя покатыми холмами, заросшими ольхой и старым ивняком. Ивы склонялись к воде длинными ветвями, касаясь поверхности кончиками листьев, и дождевые капли стекали по ним цепочками, срываясь в озеро мелкими всплесками. Бурый жёсткий камыш теснился вдоль берега густой стеной, его тяжёлые початки поникли от влаги.
Озеро было небольшим, шагов семьдесят в поперечнике, почти правильной округлой формы. Поверхность воды рябила от дождя мелкой сеткой кругов, которые пересекались и накладывались друг на друга, создавая подвижный серебристый узор. Тёмная вода отливала болотной зеленью, характерной для стоячих водоёмов с илистым дном.
В центре, за полосой камышей, виднелись широкие плоские листья, лежавшие на воде тёмно-зелёными блюдцами, каждое размером с две раскрытые ладони. Между листьями поднимались плотные закрытые бутоны с восковой поверхностью, по которой скатывались дождевые капли.
Водный Лотос, именно так его описывал Сорт.
Я спустился с гребня, осторожно цепляясь за мокрые корни ольхи, и устроился под раскидистой ивой у самого берега. Её ветви свисали до земли, образуя подобие шатра, сквозь который дождь проникал скупо, отдельными каплями, находившими щели между
