она. — Но, надо признать, работоспособная. — И рассмеялась.
Вагон затормозил на Октябрьской. Зинаида Павловна встала, одернула пальто и взяла мужа под руку.
— Вставай, мостостроитель. Наша.
Дед поднялся, опершись правой рукой о подлокотник, и выпрямился в полный рост — оказался выше меня на пару сантиметров, хотя когда-то, наверное, был еще внушительнее. Обернулся.
— Спасибо, Сергей, за интересную беседу. Ты же не только развлек, но и сил придал! Веры! Дорогого стоит. Будь здоров!
Я кивнул.
Они вышли, и я смотрел через стекло, как он вел жену к эскалатору. Шел Геннадий Сергеевич ровно, медленнее потока, левое плечо было по-прежнему ниже правого, но с прямой спиной. Она что-то сказала, и он наклонил голову, ответив сдержанной усмешкой.
Двери закрылись, и вагон тронулся в сторону Шаболовской. Я убрал статью в закладки и пересел на освободившееся место.
Из метро на Профсоюзной я вышел в десять с четвертью. Небо стояло низкое, серое, изо рта шел пар, под ногами хлюпала снежная каша пополам с солью, но настроение у меня было приподнятым. После всех моркинских дел снова оказаться в Москве, в привычной институтской среде… В общем, соскучился я капитально.
Вскоре из-за голых лип проступило массивное желтое здание с колоннами. Я остановился.
Мимо прошла девушка в белом халате поверх куртки, с картонным стаканчиком кофе и телефоном между ухом и плечом — вроде бы ничего необычного, но я почувствовал, как сердце ускорило ход.
Удивляясь своему волнению, я постоял еще минуту, потом поправил лямку сумки и пошел ко входу.
Глава 19
Научно-исследовательский институт нейрохирургии встретил меня мрачной торжественностью, впрочем, как и всегда за те сорок пять лет, что я в прошлой жизни ежедневно приходил сюда на работу.
С замирающим сердцем я взошел по истертым за годы ступенькам, точнее, взбежал: пользоваться молодым и упругим телом было чудо как хорошо. Особенно сейчас, когда я привел его в относительную форму.
Открыв массивную дореволюционную дверь, я оказался в просторном вестибюле с низким потолком, пропахшем наукой и старыми книгами. Напротив входа за обычным школьным столом сидела суровая старуха в тяжелой шерстяной шали и читала газету. Я присмотрелся, вроде и видел ее, но вот имени совершенно не помнил. Она окинула меня подслеповатым взглядом ртутных глаз, поправила роговые очки на мясистом носу и строго спросила:
— Вы кто? И куда?
Стекла при этом угрожающе блеснули.
— Я Епиходов Сергей Николаевич, — покорно сообщил я.
Добавить ничего не успел, потому что старуха с подозрением нахмурилась и свирепо заявила:
— Да что вы такое говорите! Епиходов Сергей Николаевич умер два месяца назад. Не надо мне здесь городить огород, я всех ученых лично знаю!
— Так я тоже Епиходов Сергей Николаевич, — повторил я.
Очевидно, мой тон, да и внешность, показались ей совершенно неубедительными, потому что старуха зыркнула на меня, и рука ее незаметно потянулась к тревожной кнопке.
— Постойте, постойте, вот посмотрите. — Я торопливо протянул ей паспорт, предусмотрительно раскрытый на передней страничке.
Старушка цапнула его и клюнула носом в страницу, как Пивасик в Валерину тарелку. Она бдительно вчитывалась, практически водя мясистым носом по ламинированному листу, и тихо шептала слова моей фамилии и имени.
— Интересно, — с разочарованным видом констатировала в конце концов она и, тяжко вздохнув, круглым старушечьим почерком вписала мои данные в пухлый журнал.
— Я здесь буду теперь все время, — на всякий случай сообщил я. — В аспирантуру поступил. К Борису Терновскому…
— Борису Альбертовичу Терновскому, — ядовито подчеркнув скрипучим голосом отчество, неодобрительно поправила меня старуха и укоризненно покачала головой. — А вот в былые времена аспиранты себе такого никогда не позволяли. И относились к научным руководителям уважительно. Тем более Борис Альбертович профессор! — Слово «профессор» она произнесла с уважительным благоговением и только что не перекрестилась.
Я молчал, деморализованный столь справедливым обвинением и беспощадной позицией старухи. А она еще раз внимательно осмотрела меня цепким, рентгеновским взглядом, навечно зафиксировав мой внешний вид в своей памяти, затем куда благосклоннее кивнула и вернула паспорт.
— Я могу идти? — осторожно спросил я.
— Здесь распишись, — буркнула она и протянула мне школьную ученическую ручку ярко-оранжевого цвета с синим погрызенным колпачком.
Я царапнул подпись, в последний момент успев начертать Серегину, потому что по привычке чуть не поставил свою, как бывший академик Епиходов. Рука непроизвольно дернулась, и получилось что-то непонятное, словно детские каляки-маляки. Старуха возмущенно поджала губы, но, так как паспорт я уже убрал, просить его заново для сверки посчитала неприличным.
— Идти знаешь куда? — спросила она недовольным голосом.
Конечно, я прекрасно знал, где находится мой ученик Борька, но на всякий случай, отыгрывая роль новичка-аспиранта, смущенно помотал головой:
— Нет, не знаю. Подскажите, пожалуйста.
— Сейчас. — Она степенно вытащила из ящика стола еще одну потрепанную тетрадку в коричневой коленкоровой обложке, такое впечатление, что та сохранилась еще со времен девятой пятилетки. Неторопливо поводя пальцем по замусоленным страницам, наконец подняла на меня блеклые глаза и торжественно сказала:
— Сорок восьмой кабинет. Это на втором этаже. Надо дойти до библиотеки, и там будут стоять два шкафа. Возле портрета Бехтерева надо повернуть направо. Затем пройти по коридору до лестницы, спуститься вниз, пройти еще по коридору и зайти в подвал. Через подвал надо выйти наверх по лестнице, потом повернуть налево, и тогда будет такой большой коридор с синими стенами. От входа пятая дверь. Это и будет кабинет профессора Бориса Альбертовича Терновского.
— Понял, — сказал я, ухмыляясь про себя.
Извилистые лабиринты института нейрохирургии были притчей во языцех, хотя, в принципе, все подобные учреждения отличались сложными и донельзя запутанными маршрутами. Помнится, когда-то я был в Институте географии РАН, так там тоже, пока нашел нужную мне лабораторию, долго и нудно бродил какими-то полуподвалами. Так что для наших научных организаций это нормально. Хорошо, что дорогу я знал прекрасно, потому что запомнить старухины подсказки было решительно невозможно.
— Спасибо, — еще раз поблагодарил я бдительную сторожиху и легко взбежал по ступенькам.
Прошел по гулкому коридору, где звуки шагов отбивались от древнего, но содержащегося в довольно приличном состоянии паркета. На ходу я поглядывал на стены, обильно увешанные старыми портретами ученых, которые сделали вклад в отечественную нейрохирургию и медицину, и вспоминал годы той жизни, отчего невольно улыбался.
Шел, шел и внезапно остановился, чуть не налетев на стену. И ошеломленно охнул, а затем даже
