присоединения к Воронову.
Громов смотрел на экран, и в голове было пусто.
— В Южном то же самое, — продолжал адъютант. — Рабочие захватили здание администрации. Мэр Лисицын к ним присоединился.
— А Заводской?
— Пока тихо, но Волкова просит эвакуации. Говорит, её люди готовы перейти на сторону Воронова, если он пообещает работу.
Громов швырнул планшет на стол.
— Крысы! Все крысы!
Он вскочил, заходил по кабинету. Шилин молча наблюдал за ним.
— Виктор Павлович, — генерал откашлялся. — Нужно звонить в столицу.
Громов замер.
— Что?
— В столицу. Нам нужна помощь Совета Кланов — регулярные войска и боевые маги. Иначе через неделю Воронов будет сидеть в вашем кресле.
Громов повернулся к нему. Лицо побагровело.
— Ты понимаешь, что ты говоришь?
— Я понимаю, что мы проигрываем.
— Если я позвоню Долгорукому… — Громов осёкся. — Если я попрошу помощь… Это конец. Это признание провала. Меня снимут, отдадут под суд и сгноят в каком-нибудь лагере!
Шилин промолчал. В его глазах читалось то, что он не решался сказать вслух: может, лучше лагерь, чем-то, что сделает с тобой Воронов.
Громов схватил телефон и набрал номер.
— Зайцев? Зайцев, ты меня слышишь⁈
Спокойный голос, с военной хрипотцой ответил:
— Слышу, Виктор Павлович. Что стряслось?
— Котовск деблокирован. Эти шавки их нищих сдаются! Они идут к тебе, Дмитрий. Светлогорск — следующий.
Пауза.
— Я видел доклады. Сколько у них сил?
— Чёрт знает! Сотня, может больше. В этой их… броне. А также машины с пушками.
Ещё пауза. Потом тяжёлый вздох.
— Я старый солдат, Виктор. Я превратил город в крепость. Баррикады, минные поля, снайперы на крышах. Если они попрут в лоб, то умоются кровью.
Громов ухватился за эти слова как утопающий за соломинку.
— Держи узел любой ценой, Дмитрий! Я перебрасываю к тебе всё, что осталось!
— Присылай. Но, Виктор…
— Что?
— Если они такие, как говорят… Ты бы позвонил в столицу. Пока ещё можно.
Громов бросил трубку.
Позвонить в столицу. Признать провал. Умолять о помощи⁈
Нет. Ещё рано. Если Зайцев удержит Светлогорск, а Орлов пришлёт людей из Промышленного, то они ещё вырулят.
Должны вырулить!
* * *
Силы Воронова
Пуля ударила Петровичу в лоб.
Он даже не моргнул. Визор мигнул красным — «попадание, урон: ноль» — и погас обратно в синий.
— Эй, снайпер! — Петрович поднял руку и помахал. — Сюда целься, в грудь! Там больше!
Вторая пуля звякнула о нагрудник. Третья о наплечник.
— Во, молодец. Саня, убери его, а то обидится.
«Вектор» в руках Сани рыкнул, и крыша, на которой сидел снайпер, перестала существовать вместе с куском этажа под ней.
— Готов.
— Красавец. Двигаем.
Петрович шёл по улице Заводской и чувствовал себя богом. Костюм почти три метра брони, сервоприводы гудят, каждый шаг — трещина в асфальте. Месяц назад он и поверить не мог в подобное, а теперь вот командует взводом и ловит пули мордалом.
Жизнь, сука, прекрасна, а Воронов… Воронов чертов гений! Монстр, который дал им руки, ноги и цель в жизни. Петрович до сих пор не мог поверить, что этот мажор, который оказался не мажором, а тертым волком похлеще Захарова, спасет всех пацанов.
И ведь не обманул. Собрал всех калек и инвалидов и построил себя армию, от которой щеглы у противника ссали в штаны. Шутка ли, за несколько дней захватить половину региона?
Короткий бой, погрузка, переброска, и снова бой, но Петровичу нравилось и парням тоже. Захаров сказал, что им уже строят жилье, что люди Воронова готовят для них специальные рационы питания и усилители. Даже не верилось во все это, ведь как их прожевали и выплюнули… но Воронов слово держал.
— Оператор, что там по сектору? — Петрович переключил канал.
— Сектор три: минус четыре пулемётных гнезда, минус бронемашина, минус вагон-дот. Осталась огневая точка на перекрёстке, вон за тем домом. Скидываю метку.
— Принял. «Шершень» есть?
— Последний на твой сектор.
— Пускай. И передай Захарову, мы тут прогуливаемся, скучно.
Оператор хмыкнул в эфире.
В небе мелькнул силуэт дрона, нырнул за дом.
БУМ!
Взрыв, столб дыма.
— Огневая точка уничтожена. Удачной прогулки.
— Спасибо, родной.
Петрович обернулся к своим. Сорок Центурионов топали следом и земля тряслась под их шагами.
— Мужики, а помните, как мы в госпитале спорили, жить или сдохнуть?
— Помним, — голос Митяя, бывшего сапёра без обеих ног.
— И как оно?
— Охрененно, Петрович. Просто охрененно.
Из переулка выскочил человек с гранатомётом. Молодой, перепуганный, руки трясутся, но прицелился и выстрелил.
БУМ!
Граната ударила Петровичу в живот. Сработали компенсаторы и его даже не оттолкнуло.
Он посмотрел вниз. Копоть на броне, шрам от попадания гранаты и всё.
— Слышь, боец, — Петрович шагнул к стрелку. — Ты чего?
Парень бросил гранатомёт и попятился. Споткнулся, упал на задницу, заскрёб ногами по асфальту.
— Не убивайте… Пожалуйста…
— Да живи, хрен с тобой, — Петрович отпихнул его ногой в сторону. — Сиди тут, не рыпайся. Потом подберут.
Они пошли дальше.
— Первый взвод, как у вас? — Петрович переключился на общий канал.
— Первый — скучаем. Тут какие-то придурки за баррикадой засели, постреливают. Говорю им — мужики, бросайте, бесполезно. Не слушают, дебилы.
— Ну так объясни доходчиво.
Грохот в эфире. Потом тишина.
— Объяснил.
— Молодец. Третий, что у вас?
— Третий — задержка. Тут подвал какой-то, пулемёт долбит.
— И чего?
— Да влом спускаться. Узко там.
Петрович заржал.
— Оператор, на третий есть дрон?
— Последний резервный.
— Кидай в подвал. Пусть ребята не напрягаются.
Через минуту в эфире:
— Третий — чисто. Спасибо, Петрович, выручил.
— Да не за что. Работаем.
Они вышли на площадь перед вокзалом. Здоровое здание с колоннами, выбитые окна, на ступенях мешки с песком. За мешками копошились люди с оружием.
— О, — Петрович остановился. — А вот и веселье.
Охранники Зайцева открыли огонь. Пули застучали по строю Центурионов.
Дзынь, дзынь, дзынь.
Искры, рикошеты, ни одного пробития.
Петрович стоял под этим дождём и считал попадания. Пять в грудь, три в шлем и одна в пах — приятного мало, но броня держит.
— Мужики, — он повернулся к своим. — Кто больше насчитал?
— Двенадцать! — Саня.
— Девять! — Митяй.
— Четырнадцать, — голос Лёхи, самого здорового во взводе. —
