Лекарь Фамильяров. Том 2 - Александр Лиманский

class="p1">Капсула прошла дно желудка. Поднялась к кардиальному сфинктеру. Мышечное кольцо, расслабленное седативным, пропустило её с минимальным сопротивлением — я ощутил лёгкий толчок, когда овал протиснулся через складки, и тут же — свободу, означавшую, что капсула вошла в пищевод.

Дальше пошло проще. Пищевод широкий, стенки эластичные, и капсула скользила по ним, как по трубе, обволакиваемая слизистым секретом. На экране мелькали складки слизистой, розовые, влажные, расступающиеся перед металлическим овалом.

Глотка. Последнее препятствие — корень языка и надгортанник. Я приподнял голову Пухлежуя, выпрямляя ось пищевода, и потянул зонд последним, плавным движением.

Капсула выскользнула из пасти и повисла на петле, покачиваясь, облепленная слизью и желудочным секретом.

Я опустил её в стерильный лоток. Металл звякнул о нержавейку — сухой, отчётливый звук, от которого Ксюша вздрогнула.

— Всё, — сказал я. — Готово.

Пухлежуй лежал на столе, дыхание ровное, двенадцать вдохов в минуту, пульс стабильный. Седативное держало, и зверь спал глубоко, спокойно, и по эмпатии шло только тёплое, мутное «…спать… мягко…».

Я навёл браслет. Ошибка экранирования исчезла — без капсулы в желудке сканер считал Ядро свободно. Пульсация ровная, второй уровень, контур стабильный. Слизистая желудка — воспаление умеренное, без эрозий. Заживёт за двое суток при правильном кормлении.

Я наложил эфирный пластырь на горло — снаружи, поверх кожи, в проекции пищевода. Пластырь засветился голубым, и тепло от него проникло внутрь, снимая раздражение слизистой. Мера предосторожности: зонд, даже тонкий и гибкий, мог оцарапать стенки при извлечении.

— Проснётся через двадцать минут, — сказал я. — Будет вялый, но к вечеру придёт в норму. Кормить мягким: протёртая капуста, каша, никакого твёрдого. Два дня.

Ксюша кивнула, но глаза её смотрели не на Пухлежуя. Они смотрели в лоток.

Капсула лежала на нержавейке, облепленная слизью и желудочным секретом. Размером с крупное гусиное яйцо — овальная, чуть сплюснутая с боков. Поверхность матовая, серебристо-серая, без маркировки, без надписей, без единого шва, видимого невооружённым глазом.

Я подошёл к раковине, включил воду и взял капсулу в руки. Тяжёлая — граммов двести, может двести пятьдесят. Для своего размера — слишком тяжёлая, и это подтверждало догадку: свинцовое напыление внутри оболочки, именно оно экранировало содержимое от сканеров.

Вода смыла слизь, и под ней обнаружился металл — гладкий, холодный, с характерным матовым блеском. Титан. Корпус из титанового сплава с внутренним свинцовым слоем — профессиональная контрабандистская упаковка, какую используют для перевозки ценного и нелегального груза через таможенные посты, блокпосты и ветеринарный контроль. Такую капсулу не засечёт ни один стандартный сканер, ни один браслет (мой тоже не обнаружил) и ни один досмотровый комплекс на границе Диких Зон.

Стоила такая упаковка тысяч сто, минимум. Это означало, что содержимое стоило в разы больше.

Я вытер капсулу полотенцем и поднёс к лампе. Повертел, осматривая поверхность. Без швов и стыков. Монолитная оболочка.

Почти монолитная.

Пальцы нащупали то, что глаз не заметил, — тонкую линию на экваторе капсулы, прикрытую напылением. Шов. Микроскопический, технологический, невидимый без увеличения, но осязаемый. Две половины, соединённые точечной лазерной сваркой.

— Михаил Алексеевич, — голос Ксюши за спиной был тихим, осторожным, — что это?

— Пока не знаю, — ответил я. — Сейчас узнаем.

Скальпель «Эфир-9». Плазменная заточка — лезвие, которое режет хирургическую сталь, как масло, и титановый сплав ему не помеха, если знать угол. Я поставил кончик лезвия на линию шва и провёл вдоль — медленно, с постоянным давлением, и плазменная кромка вгрызлась в металл с тихим шипением, оставляя за собой тонкую борозду.

Полный оборот по экватору. Шов разошёлся, и капсула разделилась на две половины с мягким, пневматическим щелчком — внутри было давление, вакуумная упаковка.

Верхняя половина отошла, и я заглянул внутрь.

Гель. Прозрачный, густой, с лёгким фиолетовым отливом — стазисный раствор, я узнал его по консистенции и по запаху: слабый, химический, с нотой озона. Стазисный гель использовали в лабораториях Синдикатов для транспортировки живого биоматериала — клеточных культур, эмбрионов, яиц. Гель поддерживал постоянную температуру, подавлял клеточное деление и останавливал развитие, замораживая содержимое во времени.

В геле лежало яйцо.

Размером с перепелиное, может чуть крупнее. Чёрное. Невозможно чёрное — такого цвета, который не отражает свет, а поглощает его, и поверхность яйца казалась дырой в пространстве, провалом, за которым ничего нет. По скорлупе пробегали тонкие прожилки — тёмно-фиолетовые, пульсирующие, живые, даже сквозь стазисный гель.

Я замер.

За свою карьеру я видел яйца грифонов, виверн, базилисков и существ, которым ещё не придумали названия. Я знал их по цвету, по текстуре, по рисунку прожилок — как ювелир знает камни.

Чёрная скорлупа. Фиолетовые прожилки. Поглощение света.

Теневая Гончая.

— Ох ты ж ё, — выдохнул я.

Теневые Гончие — потомки волков, мутировавших после Метеоритного Дождя четыреста лет назад. Одни из первых и сильнейших. Взрослая Гончая перемещалась сквозь тени, становилась невидимой в темноте, и Ядро у неё развивалось до уровней, которых большинство петов не достигали за всю жизнь. В дикой природе они встречались крайне редко — популяция сокращалась, Дикие Зоны зачищались Синдикатами, и каждый найденный экземпляр стоил состояния.

А яйцо Теневой Гончей, живое, в стазисе, готовое к выращиванию на чёрном рынке тянуло на миллионы. Десятки миллионов. Покупатели — главы Синдикатов, коллекционеры, теневые заводчики, для которых такое яйцо было пропуском в высшую лигу нелегальной торговли. Боевой потенциал, генетическая ценность, статусность — всё в одной чёрной скорлупе размером с перепелиное яйцо.

Саня Шустрый, мелкий контрабандист, который мечтал попасть на арену и подкидывал мне проблемных пациентов. «Серьёзный движ», говорил он. «Мутный», говорил он. Перехватил заказ, который не ему предназначался. Схватил посылку стоимостью в десятки миллионов, затолкал её в живот собственного пухлежуя и скинул мне, потому что решил, что Пет-пункт на окраине — надёжное укрытие.

Сдается мне, он даже не подозревал, что именно он прячет. Просто стырил по инерции, когда возможность предоставилась.

Теперь понятно, почему за ним прислали людей с голосом кувалды. Это не мелкая контрабанда. Это элитный товар Синдикатов, за который убивают быстро и без лишних разговоров, и два часа, которые мне дали, — не щедрость, а расчёт: столько времени нужно, чтобы проверить, не связался ли фамтех с полицией.

Я аккуратно закрыл капсулу. Половинки сошлись с тихим щелчком.

— Михаил Алексеевич, — голос Ксюши звучал глухо, будто она говорила из-под воды. — Что это?

— Яйцо Теневой Гончей, — ответил я. — В стазисном геле. Живое.

Ксюша стояла рядом, и лицо её побледнело — не от вида яйца, она не понимала масштаба,