дыша. На шее наливался бурый след от пальцев тигра, перья на боку слиплись от крови, а когти медленно скребли по камню с тем бессмысленным упрямством, которое бывает, когда тело ещё трясёт от адреналина, а мозг потихоньку догоняет и начинает понимать, как близко всё это было к тому, чтобы закончиться совсем по-другому.
— Братан… — прохрипел он. — Я это… живой, что ли?
— Живой. Лежи пока.
— Офигеть… — Он уронил голову на камни и закрыл глаза, и на его клюве медленно расползалась улыбка.
Грач сидел у стены, привалившись спиной к камню, и выглядел так, будто только что пробежал марафон в полном снаряжении, а потом ещё и подрался на финише. Печать на его руке мерцала рвано, неровными вспышками, которые гасли быстрее, чем разгорались, и промежутки между ними становились всё длиннее.
Я скользнул по нему даром и… замер, потому что дар показал больше, чем обычно. Причём, намного больше.
Раньше я считывал людей как заметки на полях: общий ранг, потенциал, настроение, пара строчек об ошибках в тренировках. А сейчас передо мной развернулась целая страница, подробная, глубокая, с деталями, которых я раньше просто не видел, как будто кто-то взял мутное стекло, через которое я смотрел на мир, и протёр его до прозрачности.
Резерв Грача висел на четырёх процентах, регенерация была близка к нулю, и дар впервые показал мне то, чего раньше я просто не мог разглядеть: три старых травмы магических каналов, которые ходок компенсировал годами, надрывая здоровые, и короткую формулировку в строке физического состояния, от которой мне стало не по себе — «необратимая деградация энергоструктуры».
Я не знал, что именно это означает на практике, но слово «необратимая» мне не нравилось ни в каком контексте, а в этом особенно. И ещё меня занимал вопрос, какого чёрта мой дар стал показывать столько всего, потому что ещё час назад он работал куда скромнее, но разбираться с собственными сюрпризами посреди двора, заваленного трупами, было не время и не место.
Грач, впрочем, и сам всё прекрасно понимал. По тому, как он посмотрел на собственную руку, на мерцающую печать, которая двадцать минут назад горела уверенным оранжевым, а сейчас напоминала догорающую свечу в сквозняке, было ясно, что ходок давно ждал этого момента и удивлён был разве что тем, что он наступил именно сегодня, а не месяцем раньше.
Эмоций он не показал. Просто расстегнул подсумок на поясе и начал доставать склянки, потому что руки старого солдата сами знают, что делать после боя, даже если сил на это практически не осталось.
— Что для тебя сделать? — спросил я, присев рядом.
Грач молча вытащил из подсумка тёмную склянку, свинтил крышку зубами, выпил одним глотком, поморщился и прикрыл глаза на пару секунд, пока зелье делало своё дело. Потом открыл, посмотрел на меня и спокойно сказал:
— Жить буду, — сказал он, помолчал, как будто прислушиваясь к тому, что зелье делает у него внутри, а потом полез в подсумок и протянул мне две склянки. — Зелёная для кровотечений, бурая для переломов. Бурую не пей залпом, если не хочешь, чтобы рёбра срослись криво. Маленькими глотками, через каждые десять минут. И скажи этому, — он кивнул в сторону Сизого, — что зелёная горькая, пусть не выплёвывает.
Я кивнул, затем сделал глоток, и по рёбрам тут же разлилось странное тепло, как будто кто-то изнутри прижал к сломанным костям горячую ладонь, а потом тепло стало горячее, ещё горячее, и на пару секунд я перестал дышать, потому что внутри что-то щёлкнуло, сдвинулось, встало на место с ощущением, от которого резко захотелось материться.
Боль никуда не делась, но превратилась из той, от которой темнеет в глазах, в ту, с которой можно ходить, дышать и даже думать о чём-то кроме собственных рёбер. Я убрал склянку за пояс, мысленно поблагодарил того алхимика, который это сварил, и пошёл к Сизому, который уже приподнялся на локте и щупал собственное горло с таким видом, будто проверял, на месте ли голова.
— Пей. Будет горько.
Сизый понюхал склянку, и его клюв сморщился так, что стал похож на старый кожаный кошелёк.
— Братан, это зелье или кто-то в этой бутылке носки постирал? Я серьёзно спрашиваю, потому что пахнет один в один как портянки Кузьмича после трёхдневного перехода, а от них, если помнишь, даже мухи дохли на подлёте.
— Сизый, твою мать. Мне сейчас не до шуток.
— Пью, пью, не ори, горло и так… — он влил содержимое в клюв, замер, и глаза у него стали такие круглые и выпученные, как будто он только что проглотил живую жабу. — Ы-ы-ы-ы… братан… это… — он задышал ртом, часто и мелко, распушив перья во все стороны, отчего стал похож на воробья, который пережил стирку. — Это хуже, чем портянки Кузьмича. Это хуже, чем всё, что я пробовал в жизни!!!
— Зато работает.
Сизый ощупал собственное горло, подвигал головой туда-сюда, прислушиваясь к чему-то внутри, и на морде у него медленно проступило выражение обиженного удивления.
— Живём, — просипел он и криво ухмыльнулся. — Братан, мне бы посидеть минут пять, а то башка гудит и в глазах что-то двоится. Ты же не против?
— Сиди, — сказал я, и Сизый привалился к бочкам, закрыл глаза и затих.
Серафима сидела у стены, обхватив колени, и когда я подошёл и присел рядом, она даже не пошевелилась, только подняла на меня глаза, и в них было написано всё, что нужно было знать, потому что так выглядит человек, который выжал из себя всё до капли и теперь ждёт, пока тело и мир вокруг перестанут качаться.
— Ты цела?
— Цела, — сказала она тихо. — Только резерв пустой… чувствую себя ужасно…
Она достала откуда-то из складок одежды маленький бутылёк со снежно-голубой жидкостью, из тех, что криоманты таскают с собой на случай полного истощения, свинтила крышку, выпила одним глотком и прикрыла глаза, давая понять, что ей тоже нужно время, чтобы перевести дух.
Я оставил её в покое, поднялся и подошёл к Грачу.
Ходок сидел у стены, привалившись спиной к камню, и левый бок у него был перетянут полоской ткани, оторванной от собственной рубахи. Ткань уже потемнела, пропитавшись насквозь, но Грач не обращал на это внимания, потому что раны на теле были куда менее опасны, чем-то, что происходило с его магическим ядром.
Себастьян лежал рядом, прижавшись боком
