с нами, — вздыхает Вера, продолжая меня гладить. От этого жеста мне становится очень спокойно и легко на душе, и я спокойно засыпаю.
Оказывается, не совсем спокойно, потому что меня будят, уговаривая не плакать, и я стараюсь, конечно. А потом опять засыпаю… И опять… И снова мне снится полянка с девочками. И кажется мне, что я тоже там лежу в таком же виде, отчего кричится, кажется, само собой.
Странно, но никто не сердится на меня за то, что я кричу. Женщины меня, скорее всего, жалеют даже. Кормят, умывают, пытаются разговорить, я тоже стараюсь, потому что страшно же, когда говорить не можешь. Вот я пытаюсь пищать или другие звуки издавать, что получается не очень хорошо, но мне не разрешают плакать, быстро успокаивая. Вера — она, как мама: моет меня, расчёсывает, кормит, и ласковая постоянно, отчего иногда даже плакать хочется. Тепло мне в её руках, даже очень тепло.
* * *
Эти наши — специальный отряд. Они смотрят за фашистами и передают сведения другим нашим, чтобы тем было легче убивать врагов. Я теперь воспитанница, хотя ещё не хожу, но уже понемногу говорю. Вот я и рассказываю маме Вере о том, как с девочками поступили и что случилось. И что вожатый сбежал, тоже рассказываю, потому что она же мама.
Это слово у меня вырывается как-то само, а Вера совсем не возражает. Я только надеюсь на то, что меня не предадут, потому что тогда я не буду жить. Устала я, получается, от того, что предать могут, вот и решила так. Мама Вера занимается со мной, не даёт отчаиваться и плакать, а ещё рассказывает о том, что происходит. Фашисты, оказывается, не убили всех наших, а только временно прогнали, но всё будет хорошо.
Постепенно у меня начинают лучше работать ноги, я их даже согнуть могу, но вся я теперь полосатая, и нос у меня сломан был. Заживёт, наверное, хотя шрамы останутся, а я же не мальчик, чтобы они меня украшали… От этого иногда очень грустно, но я всё равно не унываю, потому что меня учат многому: и как карты составлять, и как читать их, и как с ножом или пистолетом обходиться. Ко мне приходят дяди и тёти, они и помогают мне не чувствовать себя совсем не нужной.
Так проходят дни, даже недели, но я этого почти не замечаю, только постепенно ходить начинаю, ну и говорить тоже. Я говорю с каждым днём лучше, интересуясь всем, что происходит, а командир отвечает, что это хорошо, потому что нам скоро нужно будет переходить в другое место. Вместо моего изорванного платья у меня настоящая военная форма появляется, а тётя Варвара учит меня за ранеными ухаживать, чтобы я в помощь была. Вот я и учусь изо всех сил, а за это мне выдают настоящий пистолет! Теперь я не безоружная, вот.
— Завтра начинаем движение, — объявляет командир. — Нам нужно дойти досюда, — он показывает на карте. — Приказано создать на базе группы партизанский отряд.
Вопросы задают другие, а я понимаю: нужно помочь тёте Варваре с бинтами и спросить, где мне быть, потому что на марше мама Вера занята будет. Нужно же смотреть, чтобы фашисты не напали, вот поэтому. Я уже всё-всё понимаю, потому что мне дяденька комиссар объяснил, и почему столько немцев, и почему не прогнали. Оказывается, даже большие начальники могут предать совершенно неожиданно. Вот как вожатый меня избил, так и какой-то большой начальник тоже со всеми так поступил.
Мама Вера как-то выяснила про мою маму. Оказывается, её оправдали, но её у меня всё равно нет, так получилось. Я киваю, потому что у меня мама Вера же есть. Ну вот, значит, всё в порядке. Я будто бы маленькой становлюсь, потому что мне уже не нужно бояться и много думать, всё, что я должна делать, мне скажут. Ну и я послушная очень, так правильно, наверное. Не хочу задумываться, ведь дяденька комиссар сказал, что фашистов прогонят, значит, прогонят, и нечего много думать, вот.
— Вера, берёшь дочь и двигаетесь в середине построения, — командует командир, заставляя меня улыбаться. — Света, первый дозор, Илья, второй дозор.
Я просто радуюсь, потому что получается, я с мамой иду. Это же здорово! Она мне улыбается и обнимает, а за такое я что угодно вытерплю, потому что мама же. Вот мы и выходим, гуськом идём, друг за другом, а позади ещё кухня и медицина на тележках специальных. Мамочку со мной послали, чтобы я, наверное, не попала в беду, ну ещё вдруг ножки опять себя плохо вести будут…
Дорога до привала проходит спокойно очень, никто нас не тревожит, да и вообще ощущение, что лес вымер. Мне идётся не очень легко, но я не жалуюсь — надо терпеть, потому что мамочке тоже непросто. Я понимаю, что почти вынудила маму Веру стать мамой, но не могу ничего с собой поделать, а она говорит, чтобы я об этом не думала. Я и не думаю, потому что я же послушная!
— Привал, — коротко приказывает товарищ командир, отчего все садятся, где стояли, хоть это и неправильно.
Я уже знаю, что правильно, а что неправильно, потому что рассказывали мне обо всём. Вот я и понимаю: надо воды принести и ещё, наверное, помочь. С трудом поднимаюсь на ноги, но мамочка останавливает меня. Я сажусь обратно, потому что она лучше знает, как правильно.
— Девочки всё сделают, — объясняет она мне. — А ты лучше посиди, чтобы ножки отдохнули.
— Хорошо, мама, — киваю я, прислонившись спиной к берёзке. Так можно расслабить спину, но быть готовой в случае чего.
Дяди и тёти через минут десять начинают двигаться — за водой, чтобы фляги наполнить, а горячее мы не сейчас будем, потому что на марше нельзя, вокруг враг. Поэтому надо отдохнуть, сходить в кустики и идти дальше. Мама говорит мне в кустики сходить, что я и делаю, потому что она знает лучше.
Мы идём до самого вечера, под конец меня уже несут, потому что ноги подламываются и не хотят дальше идти, но мама мне испугаться опять не даёт, погладив по голове, отчего я не паникую. А потом меня дядя Витя на руки берёт и несёт уже сонную. Наверное, поэтому я совсем не знаю, когда мы приходим туда, куда командир сказал.
На третий день я уже привыкаю, и ноги перестают капризничать, хотя, конечно, болят. Мамочка рассказывает мне, что там, куда мы идём, ещё до войны
