про вас ничего не знаю и имя ваше слышу впервые.
Сема отхлебнул чай, обжёгся, не обратил внимания и начал рассказывать. Говорил он короткими фразами, и смотрел при этом то на меня, то на Асю.
— Меня зовут Сема. Мне восемнадцать, — ничего себе… — Из Новограда, это…
— Я знаю, где Новоград, — кивнул я.
— Ну вот. Родители держат трактир, «У Петровых», на Базарной. Я там работал всю жизнь. Сначала мыл полы, потом обслуживал гостей, потом стал помогать на кухне. Три года назад к нам заселилась Ася. На чердак, в комнатку над кладовой. Платила не деньгами, а колдовством: лечила нашу корову, когда та болела, заговаривала продукты, чтобы дольше не портились, мелкие ритуалы всякие.
Ася сидела, обхватив кружку обеими руками, и смотрела в стол. Щёки у неё чуть порозовели.
— Мы подружились, — продолжил Сема. И тут его голос изменился: стал мягче, теплее, хотя он сам этого, кажется, не заметил. — Я носил ей еду наверх, когда она засиживалась допоздна, и мы разговаривали. Она рассказывала про колдовство, про то, как хочет найти одно особенное место. Не говорила какое. Я слушал.
Он замолчал на секунду, потом сказал совершенно буднично, без малейшего смущения:
— Я влюбился. Понимаю, как это звучит. Ну влюбился, и всё.
[ Ай-ай-ай. Ася, какие у тебя поклонники.]
Ася стиснула чашку. Я заметил, как побелели костяшки её пальцев.
— Она ни разу не сказала, что я ей не нравлюсь, — продолжил Сема. — Но ни разу и не оттолкнула. А потом однажды утром пришла вниз, сказала: «Я уезжаю в Грозов», забрала свой мешок и ушла.
Он произнёс это без малейшей обиды.
— Я тосковал. Долго. Потом решил, что когда мне будет восемнадцать, поеду за ней. Исполнилось в феврале. Родители были сильно против. Мать плакала, говорила, что я дурак. Отец спорил неделю, потом сказал: «Если так нравится эта Ася, иди и найди её. Но если через год не найдёшь, возвращайся».
— Год, — повторил я.
— Да. Я приехал в Грозов в марте, никого не знал, денег почти не было. Работал грузчиком на набережной, потом разнорабочим на рынке. Искал. Спрашивал людей, никто не знал. А потом стою на набережной, жду разгрузку баржи, и рядом два человека разговаривают. Один говорит другому: «Ты, — говорит, — не представляешь, что за лавка на Тихом канале!» Рассказал, что колдунья Ефросинья и хозяин лавки Петр помогли ему с какой-то картиной, рекомендовал второму наведаться туда. Сюда, в смысле.
Котов. Вот совпадение. Мир иногда закручивал нити так тесно, что оставалось только принять это как данность.
— Я так к нему сразу и обратился, узнал адрес, — закончил Сема. — Пришёл. Лавка была закрыта. Решил подождать.
[Какое упорство! Ася, ну и жених! Чего ты от него из Новограда сбежала-то?]
Ася, кажется, была готова убить потолок взглядом. Я сохранял спокойное выражение лица, хотя это требовало усилий.
— Родители знают, где вы? — спросил я.
— Знают, что в Грозове. Я писал им два раза, когда появлялись деньги на почту.
— Где вы живёте сейчас?
— Нигде, — просто ответил Сема. — Последнюю комнату снимал на Портовой, но оттуда съехал три дня назад. Денег не хватило. С тех пор ночевал на вокзале и у знакомого грузчика.
Восемнадцать лет, без жилья, без денег, без знакомств, в чужом городе, вопреки воле родителей, и всё ради девушки, которая три года назад ушла без прощания.
Можно было назвать это глупостью. Можно было назвать упрямством. Я, впрочем, в двадцать лет вёл себя не многим разумнее, когда ухаживал за Катей: три месяца стоял под её окнами каждый вечер, пока она наконец не вышла и не сказала: «Ну хватит уже мёрзнуть, зайди чаю попей». Мы прожили вместе пятьдесят два года.
[Милый, мне он нравится. Настоящий. Ася, ты должна быть польщена!]
Ася поставила чашку на стол с такой силой, что чай плеснул через край.
— Чего ты хочешь, Сема? — спросил я. — Прямо сейчас, конкретно.
— Быть рядом с Асей, — ответил он, не задумываясь ни на секунду.
Ася встала, и стул скрипнул. Она стояла, вцепившись руками в край стола, и смотрела на Сему с выражением, в котором злость мешалась с чем-то, что я не сразу опознал. Потом, наконец, понял: стыд.
— Сема, — сказала она ровно и жестко. — Послушай меня. Три года назад я жила на чердаке у твоих родителей, потому что у меня не было ни денег, ни другого жилья. Я была с головой в поисках Лавки и мне было не до тебя. Ты влюбился, начал таскать мне пироги и квас, выполнять все просьбы, бегать за мной, и я… — она запнулась. — Я этим пользовалась. Мне было удобно. Ты носишь еду, помогаешь, не спрашиваешь лишнего. А я ни разу тебе не сказала правду, потому что если бы сказала, ты бы перестал помогать!
Сема слушал с совершенно серьезным лицом.
— Мне жаль, — продолжила Ася, и я отчетливо слышал, что ей действительно жаль. Признавать вину было не в характере Аси, и тем ценнее было то, что она это делала. — Мне жаль, что я тебя обнадёживала. Что не сказала правду сразу. Что пользовалась тем, что ты добрый и влюблённый, а я голодная и бессовестная. Но правда вот какая: я тебя не люблю. Ты мне даже не нравишься. Не нравился тогда и не нравишься сейчас. Ты хороший человек, Сема, порядочный, но мне от тебя ничего не нужно. Поезжай домой. Отец ждёт, мать ждёт, трактир ждёт. Забудь про меня.
Она замолчала. В кухне стало тихо. Чайник на плите потрескивал, остывая.
[Ася, ты жестокая. Но честная. Это хорошо.]
Сема некоторое время молчал. Потом кивнул, медленно, основательно.
— Я знаю, — сказал он.
Ася моргнула.
— Что ты знаешь? — спросила она.
— Что ты меня использовала. Я это понял не сразу, года через полтора после твоего отъезда. Когда немного повзрослел. Ты брала мои пироги не потому, что я тебе нравился, а потому что была голодная. Ты разговаривала со мной по вечерам не потому, что тебе было интересно, а потому что больше разговаривать было не с кем. Ты не оттолкнула меня не потому, что хотела дать шанс, а потому что оттолкнуть было невыгодно. Я всё это понимаю.
Ася смотрела на
