Костыль сидел на краю своей постели и осторожно ощупывал простыню, будто не верил, что она настоящая. Мышь устроилась у окна в их комнате и молча смотрела на сад.
— Как ты? — войдя, тут же спросил я.
Она обернулась.
— Лис… ты спас меня, — тихо произнесла она, глядя на меня своими огромными глазами. — Я знаю. Мне рассказали.
Я, признаться, сразу не нашелся, что ответить.
— Лис. Из-за меня тебя чуть не…
— Нет, — перебил я. — Не из-за тебя. А из-за того, что кто-то наложил на тебя это заклятие. Вот с него мы и спросим. Только позже. А сейчас тебе надо поспать. Завтра будет длинный день.
Она кивнула и, еще раз благодарно посмотрев на меня, вышла в свою комнату. Перекинувшись парой слов с Костылем, я посоветовал ему тоже ложиться и как следует выспаться. Завтра они должны предстать перед хозяйкой этого дома в своем лучшем виде. Костыль был явно не против. И получив от меня уверения, что ему ничего не угрожает, и что я буду рядом, в соседней комнате, он тут же забрался под одеяло. Пожелав ему спокойной ночи, я вышел в коридор.
Вопрос о том, кто атаковал Мышь, оставался открытым. Деструктивное боевое заклятие — это вам не уличная шалость. Его наложил тот, кто знал, что делает. И, вероятнее всего, целью была не Мышь, а я. Она же стала средством, ловушкой, рассчитанной на то, что я не смогу пройти мимо умирающего друга.
И расчет оказался верным.
Но об этом — потом. Сейчас же меня ждал разговор с графиней.
Анна Дмитриевна ждала меня в гостиной на первом этаже. Небольшая комната, обставленная с уже привычной простотой: два кресла у камина, низкий столик, книжный шкаф у дальней стены. В камине горел огонь. На столике стоял чайник с двумя чашками и тарелка с бисквитами. Графиня сидела в одном из кресел. Выглядела она собранной и даже несколько напряженной. На ее коленях лежала тоненькая папка.
Я вошел и с ее немого позволения уселся напротив.
Несколько секунд мы просто молчали. Огонь в камине потрескивал, отбрасывая теплые отблески на стены. Я смотрел на Анну Дмитриевну и видел одновременно двух женщин. Ту, из прошлой жизни, яркую, ироничную, откладывающую вышивание, чтобы послушать наши с Владимиром споры об эфирной энергетике. И ее теперешнюю, несколько постаревшую, с горькой складкой у рта и усталыми глазами, в которых, впрочем, порой проскакивал прежний огонь увлеченной бурной деятельности.
— Ваши люди устроены, — произнесла она наконец, чтобы хоть как-то начать разговор.
— Благодарю, — я слегка склонил голову.
— Девочка… — Графиня чуть помедлила. — Она была при смерти, когда вы применили то заклятие?
— Да.
— И вы знали, чем это обернется для вас?
— Знал.
Анна Дмитриевна кивнула, будто я только что подтвердил уже известный ей факт.
— Я обещала вам вечерний разговор, Алексей. — Она выделила имя. — И я намерена его провести. Но прежде… вот это.
Она раскрыла папку, лежавшую на коленях, и протянула мне исписанный лист бумаги. Обычный, без водяных знаков и печатей. Текст был написан от руки, аккуратным, несколько угловатым почерком.
Я взял лист и принялся с интересом читать.
Глава 31
«Ваше сиятельство, мальчик из Никодимовского приюта, известный Вам, как Лис, попал в поле зрения Синклита. Вчера на территории приюта был зафиксирован мощный эфирный всплеск первого класса. Источником являлся этот юноша. Комиссия уже направлена. Ему грозит стерилизация и рудники. Вся надежда только на Вас.»
Подписи не было.
Я просмотрел текст трижды. И отнюдь не его содержание занимало меня. В суть я вник при первом прочтении. Больше всего меня заинтересовал почерк.
Характерный наклон букв. Заостренные вершины у «м» и «н». Необычно длинные нижние выносные элементы у «р» и «у». Так пишут люди, привыкшие к мелкой чертежной работе, где рука постоянно тянется вниз за линией контура. И главное, буква «д» с той самой завитушкой в нижнем хвостике, которую я сам когда-то высмеивал, называя ее павлиньим хвостом.
Павел Елагин.
Это письмо написал именно он. У меня не было никаких сомнений на этот счет.
— Вы узнаете руку? — негромко спросила графиня, внимательно наблюдая за моим лицом.
Я поднял на нее глаза. В ответном взгляде не было ни хитрости, ни нажима. Анна Дмитриевна просто ждала моего ответа.
Я мог бы солгать. Мог бы пожать плечами и сказать, что не имею понятия, кто автор. Но в этот момент я вдруг отчетливо осознал, что ложь в этом случае будет огромной ошибкой. Эта женщина только что вытащила меня из-под катка Синклита. Она подготовила документы, адвоката, разыграла партию, которая может стоить ей репутации и связей. И если она показывает мне это письмо, значит, ждет не вежливого отрицания, а правды. Или хотя бы ее части.
— Знакомый почерк, — ответил я сдержанно. — Но прежде чем мы продолжим, Анна Дмитриевна, скажите, это письмо и стало причиной вашего визита в приют?
— Именно так, — подтвердила графиня. — Я была не в курсе произошедшего. И если бы не это письмо… Оно было доставлено мне на следующий день после случившегося.
Расчет Павла оказался безупречным. Однако сам факт появления этого письма неизбежно порождал вопросы.
Вопросы, которые графиня задает мне прямо сейчас.
— Автора письма я знаю, — произнес я, возвращая лист. — Это человек, который мне помогает. Подробности я пока не готов раскрыть. Не потому что не доверяю вам, а потому что безопасность этого человека зависит от его анонимности. Надеюсь, вы отнесетесь к этому с пониманием, ваше сиятельство.
Анна Дмитриевна взяла лист и аккуратно убрала его обратно в папку.
— Понимаю, — ответила она. — У каждого есть право на свои тайны. До определенного предела, конечно.
Она налила чай. Ее движения были точными и выверенными. Но я заметил, как чуть дрогнула чашка, когда она ставила ее передо мной. Графиня волновалась. Мастерски это скрывала, но волновалась.
— Алексей, — начала она, и по тону я понял, что сейчас прозвучит нечто, к чему она готовилась заранее. — В карете я рассказала вам о вашей матери. О Дарье. О данном ей обещании.
Анна Дмитриевна немного помолчала.
— Однако обещание, данное умирающей подруге, недостаточный повод, чтобы вот так вот в открытую бросить перчатку в лицо Синклиту. Я могла бы сделать все по-тихому. Но это заняло бы гораздо больше
