Я прошел в кабинет — в свой кабинет, прошу заметить, — и первым делом открыл окно. Пускай выветрится стариковский запах, а то посетительницы подумают еще, что от меня…
Меня передернуло — чего это ты такой игривый с утра? А, пан директор?
Прикрыв дверь, я принюхался — сквознячок донес морозный запах выпавшего снега. Приблизился к окну, глянул вдоль проспекта — да нет, асфальт по-прежнему черен, лишь в воздухе вьются редкие снежинки. А вот тучи набухли конкретные, может и повалить. То-то радости будет моим лыжницам!
Рита уже и с горки съезжает весьма лихо, правда, крутых спусков избегает. Юлька и вовсе в начинающих, но энтузиазма у малышки на троих.
«А себя-то ты чего минусуешь, товарищ директор? — пригвоздил я ленивую натуру. — Нет уж, дружочек! Выпадет снег — и путь твой ляжет в Комаровку! Не то раздобреешь, сидючи, а кубики пресса трансформируются в складки…»
Зазвонил телефон — солидный винтажный аппарат из потертого бакелита.
— Алё?
— Привет… — робко выдохнула трубка.
— Привет, Наташка! — обрадовался я. — Как жизнь?
— Да ничего так, — чувствовалось, что на том конце провода заулыбались. — Рита меня отругала, сказала, чтоб звонила чаще, и ей, и тебе!
— Вот-вот, — притворно вздохнул я. — Пока не обматеришь некоторых, фиг дождешься звонка!
Трубка переливчато засмеялась.
— Да нет, Рита не бранилась! Она меня вежливо пошпыняла… Миш… Я чувствую — у нас… м-м… у меня будет девочка…
— Если ты хотела меня обидеть, то попытка не засчитана, — усмехнулся я.
— Да нет, ты что? — перепугалась Наташа. — Я даже не думала, я…
— Тогда не поправляй себя больше! Ребенок не только твой. Ясненько? Так и говори: у нас с тобой!
— Ясненько… У нас с тобой будет девочка!
— Во-от! Ну, УЗИ еще не сказала своего веского слова… М-м? Даже ведьмочки, бывает, ошибаются!
Тихий смех был мне ответом.
— Миш… Скажи, а Рита… Она точно не держит на меня зла? Ну, не зла, конечно… Не знаю… Ревнивой обиды, быть может?
— Наташ, — мягко вымолвил я, — Рита не просто умница, она мудрее и тебя, и меня. Разве я со зла когда-то уступил Инне? Ну, так вышло!
— Ой, Васёнок такой милый!
— Во-от! И мы с тобой…
— Миш, — решительно перебила меня трубка, — я одна виновата!
— Опять обижаешь? — вздохнулось мне. — Наташ, я очень рад, что у нас с тобой… получилось.
— А я… А я очень и очень счастлива!
Ивернева смолкла, задышав в микрофон, и выдохнула:
— Пока!
— Пока. Звони!
— Ага!
С улыбкой слушая короткие гудки, я положил трубку, и развалился в кресле. Хмыкнув, вспомнил деда Семена. У старого было четверо или пятеро «полюбовниц», как их звала баба Клава. И, что самое интересное, все его женщины хорошо ладили между собой, дружили даже! Хотя, ну его, этакий размах…
Телефон затрезвонил снова. Я поднял бакелитовую, еще не остывшую трубку.
— Алё?
— Привет, товарищ директор! — жизнерадостный голос Инны поневоле заряжал оптимизмом. — Так я и думала, что ты выйдешь на работу! Ну, как впечатления?
— Сижу, и дую щеки от важности, — фыркнул я.
— Ты хоть в костюмчике?
— И при галстуке. Рита полчаса подыскивала, чтобы в масть!
— А как же! Не человек красит пиджак, а пиджак — человека! Слушай, — Дворская заговорила тоном ниже, — Васёнок реально влюбился в Марину Сильву! Представляешь? И… я не знаю теперь. Он просит, чтобы мы пригласили ее к нам на Новый год! Как ты мыслишь?
— А ты позови малышку вместе с ее папой. Можешь намекнуть в письме, что у него появится необыкновенная возможность лично встретиться с «Литой Сегаль»! Причем, она же — донна Фальер…
— Точно! — загорелась Инна. — Прямо сейчас и напишу! Ну, пока, пока… — трубка донесла звук поцелуя и утихающий смех.
Я покрутился в кресле, думая… Нет, не об Инне. И даже Наташу мои мысли не задевали…
Трель телефонного звонка прозвучала и к месту, и ко времени.
— Алё? — сказал я, улыбаясь, и надеясь, что не ошибся.
— Мишечка, приве-ет! — Ритин голос мигом поднял либидо.
— Буон джорно, донна Фальер! — пылко поздоровался я. — Буон помериджо, беллиссима!
— О, Микеллино, чао! — томно выдохнула трубка, и передала ласковый смех. — А между прочим, дочь ваша, Джульетта, умотала к бабе Лиде с ночевкой… И я тут подумала: а не угостить ли мне благородного дона, особым кофейком… капнув шесть молодильных капель?
— Угостить! — моментом согласился я. — И обязательно капнуть! И, вообще, благородному дону пора домой!
— А как же ваше высокое руководящее кресло? — заворковали на том конце провода.
— Неужели вы думаете, о, донна, что я променяю наш любимый диван на какое-то креслице? Жди меня!
— Буду ждать… — нежно выдохнула трубка. — Всегда!
Валерий Большаков
Целитель. Кровавое Благодаренье
Глава 1
Вторник, 7 ноября 1995 года. Вечер
Щелково-40, улица Колмогорова
Губы уже припухли целовать вертлявую, хихикающую Ритку, но я с наслаждением отдавался этому восхитительному занятию.
Прерывисто дыша, донна резво елозила подо мной. Черноволосая головка запрокинулась, напрягая беззащитную шею… И как не приложиться к трепетной, пульсирующей жилке?
Бывало, в минуты любовных бдений мое чутье рывком обострялось — в точности, как сейчас. Я с удовольствием повел носом, жадно вбирая нежный запах женщины — и свой, сухой и терпкий дух, отдающий каштановым цветеньем.
— Намажься! — жарко выдохнула Рита. — Или, давай, я…
— Хитренькая! — оспорил я ее желание, дрогнув улыбкой. — Ты и вчера мазалась, и позавчера. В очередь, в очередь!
Выслушивая грудной смешок, привстал, опираясь на руку, и дотянулся до заветного флакончика — Наташа передала его мне в последний день октября, а пузырек уже наполовину пуст…
Я осторожно сел, тиская коленями женские бедра, и зажал сосудец между ладоней. Хватило пары секунд, чтобы «молодильное зелье» вспухло перламутровой шапочкой, будто сбегающее молоко. Три капли на ладонь… Ладно, четыре.
Потерев руки, раскатав по пальцам холодные росинки, я вжал обе пятерни в тугой Ритин живот. На мгновенье замер в нетерпеливом предвкушеньи, и…
Донна сладко застонала, выгибаясь, подаваясь ко мне, разевая дивный рот, словно для долгого крика. Но тут нахлынула прибойная волна Силы…
Она стерла меня, словно имя, начерченное на прибрежном песке — и растворила в Рите, сливая тела и души.
Там же, позже
Под утро я проснулся с часто бьющимся сердцем. Осторожно, чтобы не разбудить жену, расплел наши руки и ноги — мы так и спали, обнявшись.
Вот за что еще люблю диван в гостиной — крепкий он. Когда я сел с краю, и вмял босые ступни в пушистый ковер, наш «сексодром» даже не скрипнул.
Мельком глянув на галерею, чьи перила скалились в лунном свете, я встал. Юлька вчера легла поздно, мешая родителям в их амурных трудах, и будет дрыхнуть до десяти. Завтра не вставать — «ноябрьские» длятся целых два дня…
Мои губы повело в кривую. Рассказать бы нонешнему люду, как я в будущем отдыхал на «новогодних каникулах» — восемь выходных без перерыва!
Не поверят. Затянут: «Ну-у, ты как скажешь… А работать когда?» С девятого, когда ж еще… А там, глядишь, и старый Новый год!
Хотя… Стоит ли хвалиться узаконенным тунеядством, смущать весь наш советский трудовой народ? «Каникулы», дурацкое наследие «перестройки», остались в малодоступной «Гамме»… Мой рот скривился в брезгливой гримасе.
На «родину» меня точно не тянуло.
Сейчас там Чубайс с Кохом «чисто конкретно» разворовывают народное хозяйство СССР. Чиновные рыла братаются с криминалом, жабообразная Новодворская поносит «коммуняк», а бывший персек Свердловского обкома думу думает — как бы ему смухлевать на «демократических» выборах…
Да и черт с ними, со всеми! У нашей «Альфы» иное «прекрасное далёко». Знать бы еще, какое…
