— Миш… А тебе не кажется, что Инна как бы предчувствует что-то?
— Что же?
— Помнишь, ты рассказывал мне, как перенесся сюда из иного пространства-времени? Помнишь? И как ты, уже после… м-м… «аутотрансплантации сознания», видел себя — оплывающего, распадающегося в серый прах? Ой, тебе, наверное, неприятно об этом вспоминать?
— Да ладно… — с добродушным ворчаньем обронил я, водя ладонью по гладкой девичьей ноге, горячей то ли от пламени камина, то ли от потаённого нутряного жару.
— Ми-иша… — хихикнула Наташа. — Ну, хва-атит…
— Это по инерции, — нашелся я.
— Нельзя так долго, — нежно увещевала подруга, — ты и так уже… Целых три раза!
— Разве? — я удивился безо всякого притворства.
— А с Ритой когда? — привели мне на ум.
— И правда… — мои пальцы, копируя озабоченного паучка, шаловливо пробежали по ложбинке между плотно сомкнутых ножек.
— Ты неисправим… — ласково укорила Наташа.
— Не то слово! — донесся насмешливый голос Риты, и жена гибко присела, грея меня справа. — Мне же скучно одной, наверное… — она прижалась теснее. — Я еще с лестницы услыхала ваш разговор. Знаешь, Миш, всё-всё, о чем ты рассказал тогда… Помнишь? Мы еще в десятом учились! Всё-всё в памяти осталось. Я впитывала твои слова, как промокашка — кляксы! А вот анализировать стала позже, гора-аздо позже. И, чем больше я думала о том, что ты звал небрежным словом «попадос», тем страннее и таинственнее он мне казался…
Благодушествуя, я обнял обеих девушек за плечи.
— Меня сильнее всего царапнула причина твоей переброски в прошлое, — вступила Наташа, мимолетно мазнув пальцами по моей руке. — Те девицы… Лена и Наташа, вполне могли быть сотрудницами Института Времени, но я никогда и ни за что не поверю, будто бы в «прекрасном далёко» затеяли столь глобальную операцию, типа спасения СССР через заброс твоего сознания в семьдесят четвертый год. Слишком уж макроскопичны изменения реальности, да и риск побочных эффектов огромен! Такое воздействие скорее на хронотерроризм тянет.
— А я всерьез рассматривала версию с Гомеостазисом Мироздания! — призналась Рита, и потерлась носом о мое плечо. — Вот, скажите, что в Мишином «попадосе» самое фантастическое? Перемещение во времени? Нет! Фантастичнее всего переброска Миши из «Гаммы» в «Альфу»! Получается, что у тех девиц либо ничего не получилось, ведь в гамма-пространстве СССР распался-таки, либо Рожкова с Томиной не люди, а сущности Мироздания, приводящие вселенную к равновесию!
— Эпично, — оценил я.
— Знаешь, Рит… — затянула Наташа, рукой дотягиваясь до моего колена. — Я ведь тоже думала о чем-то подобном… М-м… Ой, поздно уже!
— Выкладывай, выкладывай, давай! — велела Рита.
— Ну… Однажды я пришла к выводу, что… Рит, боюсь, ты обидишься!
— Говори! — цыкнула «главная жена», шлепая меня по бедру.
— Ну-у… — промямлила Наташа, — Я решила, что ты как раз противостоишь Мирозданию…
— Ого!
— Да… — упавшим голосом сказала Ивернева. — Твое предназначение — спасать Мишу. Ты для него… ну, как бы «темпоральный иммуносупрессор», что ли. Просто находясь рядом с Мишей и иногда прижимаясь к нему, ты не позволяешь иммунитету Мироздания его отторгнуть, как инородное тело. Ну, примерно, как мой организм отторгал геном Истли!
Зависла пауза.
Рита механически погладила мою ногу, и смущенно пробормотала:
— Спасибо, Наташ…
— Ты не обиделась? — облегченно воскликнула подруга.
— Да ты что! Такая версия… она как подарок…
— Девчонки, а вам не кажется, что вы все ко мне прижимаетесь? — важно спросил я.
— А, может, мы все боимся, что ты рассыпишься в пыль! — парировала Рита. — Особенно, Инка… Вы съездите к ней, ладно?
— Ну, конечно! — закивала Наташа, и притиснулась ко мне еще сильнее.
— Девчонки! — воззвал я. — Пойдемте спать уже!
— Пойдемте! — захихикали девчонки, и чмокнули меня в щеки. — Спокойной ночи!
Понедельник, 30 сентября. Вечер
Москва, улица Строителей
Сегодня мне исполнилось тридцать восемь.
Я усмехнулся, звякая расставляемой посудой — люблю играть с цифрами. Раньше всегда прибавлял свой «истинный» возраст к «тутошнему».
Перед самым моим «попадосом» я отметил шестьдесят первый день рождения, а месяц спустя меня поздравляли с шестнадцатилетием. Это было двадцать два года назад…
Иногда трудно бывает различить то, что происходило со мной в «прошлой» жизни, и в «текущей», данной во второй раз. Мозг хранит, как величайшую драгоценность, воспоминание о школьном выпускном. Не о том тусклом мероприятии в бытность мою дальневосточником, а о другом. О чудеснейшем свидании, когда я увез Риту в ночную степь, чтобы вместе встречать рассвет.
Поразительно…
Выставляешь напоказ свои онеры и регалии, а вздыхаешь вовсе не о приеме у короля Швеции, не о защите докторской! Подумаешь, диссер…
Ярче всего, крепче всего помнится та темная, теплая ночь в украинской степи — как залетный ветер, настоянный на диких травах, обвевал горячее тело; как в волшебном лунном свете танцевала нагая девушка — юная, счастливая, полная любви, надежд и веры в «прекрасное далёко»!
— Ми-иш! — в гостиную заглянула Рита в кокетливом передничке поверх вечернего платья, и напустила на себя грозный вид. — Ты куда пропал? Зову его, зову…
— Прости! — я покаянно приложил к груди пятерню. — Задумался!
— О ком это? — сощурилась жена, изображая ревнивое подозрение.
— Скорее, о чем… О нашем выпускном вечере.
Черные глаза девушки приобрели мечтательно выражение.
— Выпускная ночь… — вздохнула она, и пошла меня обнимать.
Я с удовольствием притиснул давнишнюю одноклассницу, вместе с которой учился жить двадцать лет кряду. Повел ладонью по гибкой спине, пальцами поиграл с замочком «молнии» на платье…
— Не вздумай, — невнятно сказала Рита, целуя меня в шею. — Скоро гости придут.
— А зачем ты меня звала тогда? — притворился я обиженным.
Девушка смешливо фыркнула.
— Инка звонила. Сказала, что придет с Васёнком и Маришкой. Так что… еще две тарелки на стол!
— Слушаюсь и повинуюсь.
— Слушается он… — мило заворчала Рита. — Ой, опять я Наташку не спросила! Вы Инку лечили хоть?
— Так точно! — бойко отчеканил я.
— И чем же?
— Любовью! И наложением рук.
— Поня-ятно… — с ехидцей затянула Маргаритка. — Разделение труда! Пока Наташка руками водила, ты наложницу пользовал…
— Да-с! — с достоинством сказал я. — Лечил-с!
Ритино лицо дрогнуло, и девушка прижалась крепче.
— Мишка… — прошептала она. — Если ты и вправду рассыпишься пылью, я… не смогу тогда. Умру сразу…
— Не вздумай, — затрудненно вымолвил я.
— А ты тогда не пропадай! Миш… — женский голос поигрывал от волнения. — Всё, о чём я тогда мечтала — там, в степи! — всё сбылось! Все мои желания исполнились… — Рита прыснула в ладошку. — Даже втройне!
В дверь зазвонили, мелодично, но настойчиво, и Рита бросилась открывать, бросив на ходу:
— Миш, тарелки!
— Есть!
Две гжельские тарелочки, синим по белому. Ложки, вилки, ножики… Салфетки. Бокалы, рюмки… Стаканы под мамин морс…
Я неодобрительно покачал головой. Как же легко и просто жилось первобытному! Выхватил из костра дымящийся окорочок, вгрызся крепкими зубами в полусырое мясо — и счастлив! Цивилизация лишь усложняет доставление удовольствия…
Я прислушался. Ложная тревога. Это Наташа пришла, Лею привела… А старшенькая где?
— Папусечка! — притек в уши нежный голосок. — С днем рождения!
Я обнял Юлю и подставил губы, почти не наклоняясь.
— Папочка!
А вот за поцелуем младшенькой пришлось нагнуться.
— Это тебе! — просияв, Лея гордо вручила мне белый лист картона с красочным портретом. Маленькая художница изобразила папу в той же манере, в какой древние египтяне рисовали фараонов.
Я был велик и грозен — скошенные, как у Пикассо, глаза с лучиками ресниц; руки загребущие, что тянулись прямо из шеи; огромный зубастый рот между алыми кругляшами румянца… А вокруг толпились мои женщины, ростом мне по колено — темненькие Рита с Юлей, светленькие Наташа, Инна и Лея.
