— Тебе не придется убивать. Просто помоги мне пронести в отель пару чемоданов. Только и всего.
Нина вдруг оборвала себя на полуслове, покачнулась и чуть не упала. Ее пальцы скользнули по стойке, но не удержались. Я вовремя подхватил ее. Она оказалась тяжелой и костлявой.
— Нина, идите спать. Немедленно, — приказал я ей таким тоном, словно разговаривал с Кроллем. — Раздевайтесь и ложитесь в мою постель.
— Пустите. — Она высвободилась. — Что за манера — сразу тащить даму в постель?
— Это инстинкт, — сказал я.
Она начала подниматься по лестнице, держась за перила. Я хотел было последовать за ней, но Маршан задержал меня:
— Послушайте, герр Тауфер. Вижу, вы нормальный человек.
— По-вашему, нормальный человек мог связаться с Ниной? — засмеялся я.
— Это не мое дело, — отозвался портье. — Я о другом. То, что она затевает, — очередная операция Святого. А Святой — он по-настоящему сумасшедший. И они все боготворят его. Пойдут за него на смерть. Понимаете?
— Понимаю, — сказал я.
— Вы хороший человек, — сказал Маршан. — Мне вас жаль. Поэтому я всё это вам и говорю.
— Понимаю.
— Многие рассчитывают уцелеть, — сказал Маршан. — Дожить до конца этого безобразия. Увидеть Францию свободной. Вдохнуть полной грудью воздух Парижа.
— Естественное желание.
— Да, но выживут только те, кто ничего ради этого не сделает, — сказал Маршан. — Кто собирается отсидеться в подвале, а потом, когда кутерьма уляжется, выбраться на солнышко. А вот Святой, например, дожить не рассчитывает. Он будет пускать под откос поезда с боеприпасами для Шпеера, пока не умрет — от пули или от своего туберкулеза.
— Хороший выбор, — сказал я. На сей раз, услышав свою фамилию, я даже бровью не повел.
— Он уже втянул Нину, — продолжал Маршан. — И меня. Не дайте им втянуть и вас. Я не знаю, кто вы, товарищ, но постарайтесь хотя бы вы увидеть лучшие дни.
— Постараюсь, — сказал я. — Благодарю вас.
И я пожал серенькому портье его потную, слабую руку.
* * *
Поезд, отходящий на Суассон, был переполнен. Мы с Ниной, тесно прижатые друг к другу, молчали. Разговаривать по-французски мы не могли, по-немецки — тем более. От духоты клонило в сон. Вокруг непрестанно толпились люди — входили, выходили, таскали корзины, толкались, бранили друг друга. От чего они убегают, что пытаются догнать? Куда их всех несет, зачем? Едешь ты в поезде, идешь пешком или спишь, прорываешься на танке сквозь вражеский огонь или гниешь в госпитале — жизнь движется с одной и той же скоростью, день за днем. Когда-нибудь ты остановишься в своем бесцельном движении, и тебя просто зароют в землю. Всё, ты прибыл к месту назначения. Любая суета здесь лишена смысла. Война учит этой простой истине. Мирная жизнь — тоже, но война учит быстрее.
Мысли ползли в моей голове лениво, в такт движению поезда. Скосив глаза, я видел висок Нины, капельки пота на покрасневшей коже. В заплеванное пыльное окно ничего нельзя было разглядеть. Поезд тащил нас, словно обреченных на убой, сквозь весеннюю Францию, покрытую свежей листвой и цветами.
Вчера я отвел Нину в свой номер, помог ей избавиться от платья. Она больше не требовала, чтобы я отвернулся. Равнодушно скатала и отшвырнула чулки, бросила на пол бюстгальтер. С тихим вздохом упала на постель, закинула руки за голову.
Я стоял над ней и смотрел на нее сверху вниз.
— Ложитесь, — позвала она, даже не пошевелившись. — Вам нужно отдохнуть.
Рядом с Ниной перина не казалась такой невыносимо мягкой. Я даже подумал, что действительно сумею выспаться.
— Почему вы сразу не посоветовали мне отель «Маджестик»? — спросил я.
Она уже задремывала, но тут раскрыла глаза. Они блеснули в темноте.
— Я и не подозревала, насколько вы важная персона, — ответила Нина. — Для обычного немца здесь просто не нашлось бы номера. Обычного немца отправили бы в обычную гостиницу, с блохами. А насчет вас Маршана предупредили заранее. Чтобы он подготовил свежее белье, вино и вообще проявил любезность.
— Откуда вам известно?
— От Маршана, от кого же еще… — Она зевнула. — Когда мы явились, он уже ожидал вас.
— По-моему, он спал, — напомнил я.
— Как и всякий труженик с чистой совестью, — сказала Нина. Она повернулась набок, положила голову мне на руку и мгновенно заснула. Я осторожно высвободился, приподнялся на локте и долго смотрел на ее тонкий профиль, на лицо, такое белое, что оно исчезало, растворялось в крахмальной белизне подушек.
Почему за мной следили люди из службы безопасности — это как раз понятно. Не будь такого, я бы удивился. Брат, возможно, и считает, что меня можно спустить с поводка и отправить на отдых, но Гейдрих — нет, Гейдрих не позволит даже волоску с немецкой головы упасть без его ведома. Особенно с моей головы.
А вот почему мне так настоятельно рекомендовали именно отель «Маджестик», где скоро соберется командование легиона «Триколор» и где ожидается наплыв других важных шишек?
Логичный ответ напрашивался только один: местная служба безопасности не располагает достаточными силами, чтобы отслеживать сразу много объектов, разбросанных по всему Парижу. Поэтому Эрнста Тауфера приплюсовали к Легиону и, таким образом, сократили количество объектов. Других разумных объяснений я не находил. Германская целесообразность.
На вокзале в Париже документы у нас с Ниной не спросили. Значит ли это, что я ускользнул от наблюдения? Или это означает, что, по мнению СД, всё идет как надо?
Мы направлялись в Виллер-Котре.
Утром, за завтраком, Нина подробно мне всё объяснила.
Мы спустились в ресторан отеля около девяти утра. Я думал, актрисы любят понежиться в постели, но Нина высмеяла меня:
— Театр, как и армия, приучает к дисциплине.
— И что, никаких капризов?
— А вы как считаете?
— Никак. — Я развел руками. — Я уже признавался вам, что ничего не смыслю в балете.
— В таком случае, придется вам поверить мне на слово…
В ресторане никого, кроме нас, не было. Официант подавился зевком, когда я подозвал его щелчком пальцев и потребовал кофе и… что там подают на завтрак?
Вот так я съел мой первый парижский круассан.
Нина едва кивнула официанту, не удосужившись подтвердить заказ.
В этот момент я всё еще вспоминал о том, как проснулся утром в отеле. Нина спала, и я снова стал смотреть на нее. Я не знал, сколько времени мне оставалось. Последние минуты полного покоя перед началом нового дня. Женщина никогда не впустит тебя в свою душу, но ты можешь ненадолго разделить с ней жизнь. И условия, на которых тебе это будет позволено, поставит она, а ты — как и положено солдату — просто подчинишься.
Завтрак в отеле? Хорошо. Круассаны? Хорошо.
— …Заветрившиеся! — сердито сказала Нина. — Это он нарочно. Видит, что я с немцем.
— Официант? — Я посмотрел на сонного гарсона, который склонился над книжечкой заказов и что-то туда вписывал. — Решил самую малость поучаствовать в Сопротивлении?
— По-вашему, саботаж — не способ борьбы? — прищурилась Нина.
— Ну, не такой же мизерный! — засмеялся я.
— Я так понимаю, после Сталинграда черствым круассаном вас не смутить?
— В точку, фройляйн.
Несколько минут мы сидели молча. Я не торопил ее. Пусть сама скажет, как хочет провести сегодняшний день.
Она ела быстро, аккуратно и, наклонившись ко мне через стол, проговорила:
— Сегодня придется съездить в Виллер-Котре.
— Хорошо, — сказал я, не задумываясь.
— С чего это вы такой покладистый?
— А вас это не устраивает?
— Спросили бы хоть, зачем мы туда поедем.
— Нина, — сказал я, — вы только не подумайте, будто я чего-то от вас добиваюсь. Но мне безразлично, куда мы поедем и чем будем заниматься. Мне достаточно того, что вы рядом.
Нина выдержала долгую паузу. Потом заставила себя рассмеяться:
— Ого! Вот вы как заговорили.
— Вы же любите правду, — я пожал плечами. — Мне на самом деле всё равно.
