каких-то наблюдателей заставим подышать дымом.
Писарь, кашляя, подошёл ближе. Но не отступил, будто принципиально не хотел показывать слабость.
— Смысл не в трупах, Лис. А в отчёте. Напишем: выкурили искажённых, отравили дымом и серой. Предполагаемые потери — «значительные». Монахи, что с нами идут, заверят, потому что формально лжи не будет. А ещё потому, что лезть в пещеру и проверять они не хотят, — Писарь сделал паузу. — И всё, дело сделано. А реальность… реальность никому не нужна.
Лис промолчал. Бывалый только пожал плечами. Похоже, такой подход ему был не в новинку, жизнь научила, что отчёт всегда важнее результата.
Костёр жгли, пока солнце не скрылось за горизонтом. Дым стоял столбом, пещера жадно его глотала. Никто не выходил. Ни криков, ни стрелы. Только иногда из глубины доносился далёкий кашель или эхо чьих-то шагов.
Когда костёр прогорел, выставили караул, ждали искажённых всю ночь. Угли тлели на кострище и постреливали. Но результат был тем же — ни души. Только ожидание, которое постепенно остывало вместе с углями.
А утром всё происходило именно так, как и сказал Писарь. Барон и монахи с умным видом ходили вдоль пещеры, смотрели на вход и пепелище, что-то записывали в трёх экземплярах. Иногда спорили. Но вроде договорились — поставили подписи и печати под всеми отчётами.
После барон отдал приказ: завалить вход. Не брёвнами, а камнями. Наверное, чтобы записать больше уничтоженных искажённых.
Собрали валуны с ближайших склонов. Покрупнее — те, что могли утащить шестеро. Катили их с грохотом, подпирая рычагами из свежесрубленных веток. Пыль поднималась клубами, оседала на лицах, смешиваясь с потом и оставляя горький привкус на губах.
Лис лишь усмехнулся, глядя на растущий завал:
— Это искажённых не остановит. У них есть другие ходы, как у той девчонки.
Я кивнул, вспоминая слова Лиры о секретных путях, но промолчал. Баронские работали с остервенением, словно каждый валун был могильной плитой для тех, кого они ненавидели. Проход сузился, завал вырос высокий, прочный. Не вечный, но такой, который изнутри быстро не разобрать. Щели забивали землёй и мелким щебнем, и в воздухе висел запах сырой глины, смешанный с потом и злостью.
После обеда снялись с лагеря и по приказу барона подожгли деревню. Грабить и жечь — всё как и обещал барон в начале штурма поселения искажённых. Дома уже ограбили, осталось выполнить вторую часть обещаний.
Факелы вспыхнули в руках солдат, и пламя быстро перекинулось на сухие крыши. Треск ломающегося дерева заполнил воздух, едкий дым щипал глаза, а жар опалял кожу даже на расстоянии. Дома искажённых горели ярко, словно костры инквизиции. Но всем было понятно, что этот огонь жрал пустые стены и забытые вещи, не трогая живых. Впрочем, я уверен, в отчёте напишут совершенно иное. И печать на бумаге будет смотреться убедительнее правды.
Писарь только грустно покачал головой:
— Столько хороших домов сжигаем. На сотню лоренов точно.
Колонна двинулась дальше. Поредевшая, хромая, но живая. Барон шёл впереди, личным примером ведя людей. За прошедшие сутки его милости стало гораздо лучше. Я и мои бойцы держались в конце. Потому что не дело благородному идти рядом с «искуплением».
А позади разгоралось пламя, и тёплый воздух от пожара ещё долго толкал нас в спину, будто подгоняя прочь от этой бумажной победы.
Искажённые так и не смогли убить барона, но потери нанесли большие. Так что вряд ли его милость сунется сюда в ближайшее время. Возможно, это тоже было частью их плана. Время покажет, кто кого перехитрил.
* * *
Лагерь разбивали уже в сумерках, но Око Владыки сияло ярко. Местная луна разительно отличалась от земной. На Земле луна меняет фазы, и вместе с ними меняется свет, от ослепительного до едва заметного. Здесь ничего подобного не наблюдалось. Око Владыки — просто точка в небе. Ярче любой звезды, она заливает всё ровным, немигающим светом, пока остаётся над горизонтом. Словно Владыка действительно следит за нами своим далёким-далёким глазом. Ни полумрака для побега, ни иллюзии свободы.
Я тряхнул головой, прогоняя меланхолию. Чтобы не пытались вбить в голову церковники своими проповедями, завтра меня ждала свобода.
На ночлег остановились на той же косе у реки, с которой и начался этот рейд. Завтра после переправы мы покинем земли монстров. Выйдем из зоны, где каждый шаг — проверка на прочность.
Мы развели перед своей палаткой костёр. Небольшой, чтобы не привлекать внимания. Сели кружком, жуя сухари и запивая водой из фляг. Усталость давила, но в воздухе висело что-то лёгкое, почти праздничное: завтра всё кончится.
Бывалый ухмыльнулся в бороду, подбросив ветку в огонь:
— Завтра Сен-Бернар. Грехи отпустят, запись в церковную книгу сделают. Свободны будем, братцы.
Лис кивнул, глядя в пламя:
— Да. В лес пойдём. За монстрами, за добычей.
Писарь улыбнулся, потрогав Круг Владыки на шее:
— Оформим всё официально. У меня там знакомый есть в баронской канцелярии, Жерар. Сделает всё одним днём, без задержек.
Я улыбнулся, почувствовав тепло в груди. Редкое, настоящее. Завтра всё закончится. Буду свободен. Смогу строить свой бизнес. Серые схемы, уклонение от налогов, нелегальная торговля. Гораздо менее законно, чем на Земле, с привкусом Системы и дыма костра. Но в этом мире это звучало даже не как преступление, а как ремесло. Опасное, но уважаемое теми, кто умеет выживать. И никто не сможет мне приказывать, как быть и что делать. По крайней мере не прямо.
А ещё у меня есть мои люди. Боевые товарищи, которым я могу доверять и на которых могу положиться. Мой собственный экипаж корабля, плывущего по волнам неопределенности этого мира.
— За нас. За свободу и за завтра.
Мы посидели ещё немного. Шутки звучали тише, но радостнее: о первой большой добыче, о таверне в Сен-Бернаре, о том, как будем делить доли. Потом завалились в палатку — тесно, но все свои. Сон пришёл быстро, лёгкий и спокойный. Редкая ночь без тревоги, когда внутренний шум наконец стихает.
* * *
Я проснулся от шороха — тихого, но неправильного. Полотно палатки шевельнулось, лезвие бесшумно прорезало ткань. Фигура скользнула в прореху — тёмная, с кинжалом в руке. Убийца. Он знал, кого ищет: шагнул прямо к Писарю, приподнял клинок для удара в горло. Клинок был чёрным, словно поглощал лунный свет, — даже сквозь сон я его узнал. Это был коготь-клинок паука, которого я убил в схроне барона и продал через Жана.
Шварц среагировал первым. Он всегда спал ближе к стене, спиной к возможной угрозе, и сон у него был лёгкий, как у
