пожевал малость и выплюнул. На вкус как прессованный картон со слюнями, жрать невозможно.
Пацан белый стал. Его братишка постарше нервно хрюкнул. Третий шмыгнул и выкатил главный страх на публику:
— А нас… не съешь? Ну, типа, если борщ вдруг пересолен будет?
— Расслабьте булки, волчата, — отмахнулся я, брезгливо скривившись. — Хищники своих не хавают.
Кузены выдохнули, напряжение чуток рассосалось. По лицам пробежала хитрая смекалочка. Я прямо так и прочитал в их наглых глазюках: Да, Ярик поехавший людоед, но зато наш людоед. Глотку перегрызет любому чужому, только свистни.
От окна отлип Даня. Этот хоть про гордость не забывает. Парень стоит прямо, как штырь.
— Я говорил, что Яр вернется, — выкинул он с претензией. — И хоть бы кто поверил.
— Че я, дурак пельмени бросать? — я фыркнул. — Если варили с душой, на запах с того конца города прибегу.
Данила потоптался и шмыгнул носом:
— Короче, Яр… Я ману пробовал. Как ты говорил. Хавать пытался, её тут по округе после твоей дуэли много разито. Башню сносит, да и изжога, сука, лупит, спать не дает.
— Данила! — вскинулся дядя Борис. — Что за выражения?
Паренек гордо выпятил грудь.
— Волк говорит так, как захочет, и никто ему…
Я отвесил ему подзатыльник. Чисто по-братски.
— Ты не волк, а пока волчонок. Клыки отрастил, хвалю, но не зазнавайся. Кровь у тебя правильная, наша. Будешь жрать за двоих, выкосишь любого. Болт клади на веганов, и всё пойдет как надо. Потом пару кулинарных фишек подкину.
Даня насупился, но сурово кивнул. Малышня пялилась на него с дикой завистью. Хоть он и словил подзатыльник, но всё равно, сам Альфа говорил с ним по-серьезному.
Я снова обвел взглядом нашу стаю. Помятый Боря, бледная Рита, дрожащая как Кощей над шкатулкой. Куча шкетов. Данила и Диана-Лужица. И Корней, поглаживающий ствол дробовика, словно ручного кота.
— Короче так, Стая. Мы живы, Особняк цел. Всё. Завтра решу все вопросы по мере поступления. На пальцах раскидаю пиджакам, что мы не бродячие щенки, а Род со стальными клыками. А теперь…
Головой махнул в сторону столовой:
— Айда подкрепимся. Нюни отставить, драму терпеть не буду. Без истерик. Понятно?
Боря на автомате кивнул. Рита пробормотала, комкая платье:
— Пойду, лягу… Давление скачит.
— Скатертью дорога, — кивнул я.
После чего мы дружно пошлепали на запахи харчей.
Минут пятнадцать спустя я уже по-барски сидел во главе мощного дубового стола. На мне красовались черные шорты и белая футболка. Розовое дерьмо от тёщи торжественно спалил в камине. Туда этой синтетике и дорога.
Прямо передо мной стоял тазик пельмешей, котлетосы толщиной с кулак, жбан наваристого борща, чан огурцов. Пачка мазика довершала картину.
По правую руку сидит Анжелика. Выглядит уставшей: пот по лбу струится, волосы растрепались, всё ее расфуфыренное платье уделано в муке. Но сияет, зараза, так гордо, словно орден получила лично из рук Императора. Зыркает то на котлеты, то на меня косится. Рецензию ждет.
По левую руку примостилась с хитрой улыбочкой Диана-Водяра. Ложечкой проверяет уровень сметанки у меня в пиале. Чуть сбоку дед Корней жрет соленый огурец, припарковав свой дробаш меж хлебом и салфетками.
За соседним столом наворачивают борщ кузены и кислый дядя Борис.
На фоне с высокомерной мордахой грустит ксеноморфочка Иллириэль. Наливает нам квас с таким видом, будто туда только что харкнула, пока никто не видел.
Нанизал вилкой сразу гирлянду из пяти пельменей. Засовываю в пиалу, где уже ждут сметана с мазиком. Пасть распахнул, зубами щелк — ам.
Черный Желудок аж хрюкнул от удовольствия. Говядинка! Мясцо! Без этой гребаной рунной химии и канцерогенов. Песня.
Жую, глотаю и вещаю в массы:
— Итак, Стая. Все под крышей, барьер держится. Комитетчики за забором прямо сейчас колеса машинам целуют. У нас жратва, тепло и вооруженные бабы у плиты. Сказка, нахрен.
Корней перекусил котлету надвое, крякнул и закивал:
— В кой-то веки вечер удался… Последние пятнадцать лет в дерьме тонули, а тут хоть что-то светлое.
— Светлое? — Борис смотрел на нас с лицом приговоренного. — Да вы оба хоть осознаёте…
Корней цыкнул на Бориса, пригрозив ему котлетой.
— Не слушай его, Яр. Работай челюстями. Завтра твой дурман Чистильщиков отпустит, ну или подкрепление вызовут. Надо что-то решать.
Киваю, накалывая следующую мясную бомбу.
И тут я застыл. Пельмешка остановилась в сантиметре от клыков.
Я что-то упустил. Что-то очень важное. На первый взгляд всё в шоколаде. Дед кряхтит, эльфийка вздыхает, женушки сопят… И всё. До одури правильно, тихо и умиротворенно.
ЕПРСТ!
Где Диана-Мелкая? Моя бешеная сестрёнка? Заноза в заднице с белым хвостом, которая вечно истерит, ломает стулья и базарит не умолкая?
Принюхался так мощно, словно хотел узнать расположение каждой пылинки в доме. Запах Мелкой выветрился. Исчез из особняка подчистую, как отрезали.
Неукушенный пельмень так и остался целым. В башке пульсировала крайне паршивая мысль.
— Так, — я опустил вилку с пельмешкой обратно в тазик. — Где наша Пушистая Катастрофа?
Корней, Борис и Даня неуверенно переглянулись. Так, а вот это мне уже совсем не нравится.
— Диана где? — повторил я. — Почему я дома уже минут двадцать, а никто до сих пор не вынес мозг на тему отстойных шмоток и дешманских духов?
Связи с сестрой я не чувствовал. И это было плохо.
Стая молчала, словно рыбы в рот набрала. Только дед Корней хрустнул соленым огурцом, задумчиво косясь на потолок.
— Тебе лучше самому взглянуть, Яр, — произнес дед. — Мы занесли ее в ванную, но туда сейчас лучше не заходить.
Чуйка внутри молчала. В смысле вообще. Связи с сестрой не было. И это, блин, напрягало.
Я втянул носом воздух. Чем пахнет дом Волковых? Пылища, старьё, наваристый борщец. Нормально. Но откуда-то сбоку очень слабо тянуло какой-то растительной хренью. Густой, мерзкий такой запашок паники и чистейшей истерики.
Это где-то на втором этажа. А если точнее, то в ванной.
И в этот момент сверху раздался визг тётки Риты.
Я со скрипом отодвинул стул и двинул к лестнице. Анжелика с Дианой-Водной переглянулись и пристроились за мной хвостиками. Кузены тоже подтянулись, чисто из стадного любопытства.
Не знаю даже, что я ожидал увидеть. Но точно не это шапито-шоу.
Рита вжималась в дверной косяк с лицом человека, который зашёл в туалет, а попал на шабаш. Её пудра пошла трещинами, как старая штукатурка. В одной руке она судорожно сжимала баночку с маской для лица, в другой — ту самую резную шкатулку, которую теперь явно не собиралась выпускать даже под дулом дробовика.
— Ярослав! Слава Богу! — взвизгнула Рита, увидев меня. — Там… там что-то захватило ванную! Оно пульсирует!
