минут чистого света. Мальчишка ушёл час назад, оставив на полке свежие записи о состоянии мха. Дом затих.
Каналы в плечах ныли. Тупая, тянущая боль, как после марш-броска с полной выкладкой — тело помнило зонд двухдневной давности и предупреждало: не лезь. Я и не собирался. Сегодня руки нужны для другого.
Табличка № 35. Грибной компресс: перетёртый трутовик на жировой основе, прикладывать к воспалённым суставам. Знаю — использовал модификацию с углём на Варгане. Отложил.
Табличка № 37. Левый край сколот, половина символов стёрта дождём или временем. Я повертел её в руках, подвинул ближе к огню. Угадывались фрагменты: «…при сильном жаре…» и «…корень раст…», остальное мешанина царапин. Восстанавливать нечего. Отложил.
Табличка № 36. Целая. Символы чёткие, Наро выдавливал их заострённой палочкой по сырой глине, и обжиг сохранил каждую линию. Я прочитал первую строку, потом вторую, и табуретка подо мной скрипнула, я подался вперёд, не заметив.
«Чёрная пиявка из быстрой воды — мизинец длиной, гладкая, живёт под камнями, где течение сильное. Не кусает мёртвое. Присасывается к рыбе, к зверькам, что приходят пить. Держится крепко, пока не напьётся».
Дальше шёл абзац, написанный плотнее, мельче. Наро менял стиль, когда переходил от наблюдения к практике.
«Слюна не даёт крови густеть. Приложил к ноге Дрена-старшего (отёк, пальцы синие). Пиявка сидела до полудня. Отёк спал к вечеру. Повторял трижды за десять дней. Пальцы порозовели. Старик ходить начал без палки».
Я откинулся назад. Лучина мигнула от сквозняка.
Гирудин — слово само выплыло из той части памяти, которая пахла белыми стенами, хлоргексидином и учебниками по фармакологии. Антикоагулянт из слюны пиявок. На Земле его знали тысячи лет, от египтян до европейских цирюльников, а потом синтезировали. Белок, разжижающий кровь в месте укуса, чтобы пиявка могла пить, не торопясь.
Наро не знал слова «гирудин», он не знал слова «антикоагулянт» — он видел результат: синие пальцы становились розовыми. И записал.
А я видел механизм.
Мор убивал двумя руками. Первая — инфекция, агент, который разрушал стенки сосудов. Кровохарканье, геморрагии, синюшность. Вторая — тромбоз. Кровь сворачивалась внутри сосудов, образуя сгустки, которые закупоривали капилляры. ДВС-синдром. Диссеминированное внутрисосудистое свёртывание. На Земле от него умирали в реанимациях даже при полном арсенале медицины двадцать первого века.
Плесень Наро бьёт по первой руке — убивает причину.
Пиявочная слюна бьёт по второй — разжижает кровь, не даёт сгусткам убить то, что уцелело после инфекции.
Вот только пиявки жили в ручье, под камнями, где течение быстрое. А ручей перекрыт, и вода в нём, может быть, уже меняется. Если зверьё ушло от восточного водопоя, если птицы сместились вверх по течению, что случилось с донной фауной? Пиявки не летают. Они либо ещё там, либо уже мертвы.
Я достал чистый черепок — девятый. Уголь скрипнул по обожжённой глине.
«Табл.36 — пиявка-чистильщик. Антикоагулянт (слюна). Если Мор = ДВС, нужны оба: плесень + пиявка. Проверить ручей. Срочно.»
Черепок встал на полку рядом с остальными. Восемь предыдущих выстроились в ряд, как маленькая крепостная стена.
│Архив Наро: Табличка № 36. Содержание: гирудотерапия (антикоагулянтная). Гипотеза «Двойной удар»: антибактериальный агент (плесень) + антикоагулянт (слюна пиявки). Вероятность синергии: данных недостаточно. Рекомендация: собрать образцы│
Данных недостаточно. Разумеется, когда их было достаточно?
Я задул лучину. Дым тонкой ниткой потянулся к потолку. В темноте кристалл на кроне горел голубым, и его свет падал на горшок с Тысячелистником.
Лёг на лежанку и закрыл глаза.
Завтра нужно сходить на южную тропу. Послезавтра узнать результаты эксперимента с плесенью. И где-то между этими двумя точками мне нужно спуститься к ручью и перевернуть камни.
Два дня без культивации и тело привыкло к тишине. Каналы восстановились, тупая боль в плечах ушла, осталось лёгкое покалывание, как после долгого сна на руке.
…
Утро встретило серым светом и запахом сырости — ночью прошёл мелкий дождь, и земля за порогом потемнела.
Тарек ждал у южных ворот. Копьё в правой руке, наконечник обмотан тряпкой от влаги. Он стоял, привалившись к столбу, и жевал полоску вяленого мяса. При моём приближении оторвал кусок, протянул.
— На, пожуй. Батя говорит, с пустым брюхом в лес идти — дурная примета.
Я взял. Мясо было жёстким, солёным, и челюсть заныла от первого же движения, но желудок сказал спасибо.
Горт подошёл последним, на ходу цепляя рог к поясу — костяной рожок, выточенный из рога Рогатого Бродяги. Подарок Варгана общине, один на всю деревню.
— Два коротких — бежим, — Горт повторил инструкцию Аскера, пока мы шли к створке. — Длинный — наши выходят.
— Ты хоть дуть-то умеешь? — Тарек покосился на него.
— А чё там уметь?
— Дай-ка.
Тарек забрал рог, приложил к губам, коротко дунул. Утренний воздух прорезал глухой, низкий звук, который ударился о стволы и затих.
— Вот так. Не сопи, а дуй. Щёки надувай. Ежели надо будет, то сунь рог мне, я подам.
Горт забрал обратно, сунул за пояс. Я заметил, что его пальцы чуть побелели на костяном мундштуке — нервничает. Правильно. За воротами давно никто не ходил.
Дрен стоял у створки с арбалетом. Кивнул нам, не сказав ни слова. Отодвинул засов, и створка пошла со скрипом, открывая полосу леса: мокрые стволы, подлесок, тропа, уходящая в полумрак.
— Держитесь за мной, — Тарек шагнул первым. — Лекарь, не отставай. Горт, хвост.
Мы вышли.
Лес после дождя пах иначе — земля отдавала тяжёлой, прелой сыростью, кора деревьев потемнела, и с нижних ветвей срывались крупные капли, шлёпая по листьям с мерным ритмом. Тропа размокла, и мои сапоги проваливались в рыхлую грязь с хлюпаньем.
Тарек шёл иначе — ступал на корни, на камни, на утрамбованные участки бесшумно, экономно. Его копьё покачивалось в руке с ленивой мягкостью, но я видел, как пальцы перехватывают древко каждые десять шагов: правая рука чуть выше, левая чуть ниже — он готов к броску в любую секунду.
Силки стояли в тридцати минутах ходьбы, на звериной тропе у поваленного ствола. Три петли: верёвка из древесного волокна, привязанная к согнутому молодому деревцу. Зверёк наступает, и петля затягивается на лапе, деревце распрямляется, добыча висит.
Первая петля пуста. Верёвка мокрая, в грязи, но не сорвана.
Вторая — то же самое.
Третья пуста. Сторожок на месте.
Тарек присел. Я стоял рядом, опершись на копьё, как на трость. Горт за спиной сопел, крутя головой по сторонам.
— Следов нет, — Тарек провёл пальцем по грунту. — Ни оленьих, ни мелких. Вот тут, — он указал на едва заметную ложбинку у корня, — неделю назад были Прыгуны. Тропка утоптанная. А сейчас размыло, и новых отпечатков
