ответ назвали себя сами.
Пусть пока только между собой.
Пусть без свидетелей.
Пусть еще не вслух для всего мира.
Но достаточно по-настоящему, чтобы я поняла:
ленту в часовне нам подбросили слишком поздно.
Потому что то имя, которого они боятся, уже начало жить между нами и без их разрешения.
Глава 32. Ночь перед тем, как все изменится
После поцелуя в проходной гостиной я не сразу поняла, что именно изменилось.
Не между нами — там уже давно все сдвинулось так далеко, что старые названия не держались.
Изменился воздух.
В Арденхолле всегда чувствовалось напряжение: в камне, в дверях, в шагах слуг, в тишине после позднего ужина. Но теперь к нему примешалось что-то еще.
Ожидание.
Будто сам дом замер не перед очередной интригой, а перед чем-то гораздо хуже — необратимым.
Я стояла у него слишком близко, а в голове все еще звенели сразу две вещи:
его тихое “мне тоже” в ответ на мое признание
и лента в часовне с зашитым знаком разлома.
Любовь и угроза в этом замке шли рука об руку с таким упрямством, будто давно договорились убить нас вместе.
— Не смотрите так, — сказала я.
— Как?
— Будто уже знаете, что дальше будет только хуже.
Он не отвел взгляда.
— Я и так это знаю.
— Ужасный человек.
— Да.
Я закрыла глаза на секунду и тихо выдохнула.
Потому что если начну сейчас ссориться по-настоящему, закончим либо новой правдой, к которой я еще не готова, либо новой близостью, к которой этот дом тем более не готов.
Ни один вариант не выглядел разумным.
А значит, оба были опасно вероятны.
Он первым отступил на полшага.
Вот за это я была благодарна.
Не за дистанцию даже.
За понимание, что у меня внутри сейчас и так слишком много всего.
— Тебе нужно поесть, — сказал он.
Я моргнула.
— Простите?
— Ты с утра почти ничего не ела.
— Это сейчас ваша версия романтики?
— Это моя версия здравого смысла.
— Очень не вяжется с остальным.
— И все же.
Я невольно фыркнула.
И именно этот тихий, почти бытовой спор почему-то спас меня от того, чтобы развалиться прямо здесь.
Потому что да, дом трещал, древние круги говорили голосами мертвых, а он все равно замечал, ела ли я.
И это было почти страшнее любого признания.
Через четверть часа у нас в гостиной уже стоял поздний ужин.
Не праздничный.
Не богатый.
Теплый суп, хлеб, сыр, немного мяса и чай.
Принесла Марта сама.
Поставила поднос на стол.
Посмотрела сначала на меня, потом на Ардена, потом на закрытую дверь, за которой остался весь остальной замок.
— Значит, так, — сказала она.
— Это вместо “добрый вечер”? — уточнила я.
— Это вместо того, чтобы стукнуть вас обоих половником за то, что вы умудрились довести дом до часовни.
— Мы старались, — пробормотала я.
Она не оценила.
Правильно.
Потому что лицо у нее было не злое даже.
Усталое.
По-настоящему.
Как у человека, который уже слишком многое видел и сейчас понимает: самое плохое еще даже не началось.
— Слушайте внимательно, — продолжила она. — Ночью никого не впускать. Ни стражу, ни слуг, ни “срочное поручение”, ни “милорд велел”, если это передано не его голосом и не при вас обоих.
Арден чуть кивнул.
— Понял.
Марта перевела взгляд на меня.
— И ты тоже.
— Я уже поняла, что красивый замок — это просто другая форма бункера.
— Не ерничай.
— А у меня других способов держаться уже почти нет.
Она выдохнула через нос.
Потом добавила тише:
— После часовни они могут пойти на более тонкую подлость.
— Это еще что значит? — спросила я.
— Что теперь будут не только пугать или брать силой. Могут попробовать рассорить. Развести. Подсунуть ложь. Добиться, чтобы вы сами отступили друг от друга.
Я замолчала.
Потому что да.
Вот это было уже совсем в духе дома.
Не просто ломать руками.
Заставить самих сломать то, что едва родилось.
Арден стоял у окна, но после этих слов повернулся.
Лицо стало жестче.
— Не получится.
Марта посмотрела на него спокойно.
— Уверены?
Он не отвел взгляда.
— Да.
— Тогда хорошо.
И ушла, не попрощавшись.
Я смотрела на закрытую дверь и чувствовала, как под ребрами медленно поднимается новая тревога.
Не про кровь.
Не про древнюю долину.
Про ложь.
Потому что правду между нами я уже начинала выдерживать.
А вот если кто-то полезет в то, что у нас только-только стало настоящим…
Нет.
Это было хуже.
Гораздо.
— Она права, — сказала я тихо.
Арден сел напротив.
— Да.
— Это пугает.
— Знаю.
— Нет, не так.
Я подняла на него взгляд.
— Пугает не то, что они могут ударить. А то, как легко сейчас будет ударить именно туда.
Он несколько секунд молчал.
Потом сказал:
— Тогда не молчи, если что-то покажется тебе неправильным.
— И вы тоже.
— Да.
— Не просто “да”. Пообещайте.
Он посмотрел очень внимательно.
— Обещаю.
Вот и все.
Обычное слово.
Не клятва крови. Не древний ритуал. Просто “обещаю”.
Но именно от него мне вдруг стало легче, чем от всех медальонов, стражи и крепких стен этого замка.
Мы поели почти молча.
Редкий случай.
Но тишина не была тяжелой.
Скорее плотной.
Как плед в сильный мороз — еще не тепло по-настоящему, но уже не смертельно.
Он действительно следил, чтобы я ела.
Я действительно делала вид, что не замечаю.
И именно это было, наверное, самым неприлично домашним моментом за все последние дни.
Если бы кто-то мне раньше сказал, что я буду сидеть в проходной гостиной лорда-дракона, есть суп после древней долины и ругаться с ним не о чувствах, а о хлебе, я бы решила, что сошла с ума куда раньше, чем попала сюда.
Когда я отставила чашку, он спросил:
— Лучше?
— Не настолько, чтобы благодарить вас красиво.
— Сойдет.
— Не наглейте.
— Никогда.
Я покачала головой.
Потому что если долго смотреть на него в такие моменты, начинаешь забывать, что это тот самый мужчина, из-за которого вокруг уже почти тлеет война.
Он умел быть слишком… живым.
И именно это делало все опаснее.
Ночь ложилась на Арденхолл медленно.
За окнами снег то усиливался, то стихал. Где-то далеко сменялась
