обычного, жадно, как человек, не пивший неделю. Энергия уходила толчками, и даже цепочка не помогала — металл нагрелся почти до ожога, но поток не ослабевал.
Лекс попытался отвлечься, думать о постороннем, но кристалл не отпускал. Он словно вцепился в него, впился в каждую клетку. Перед глазами поплыли круги, в ушах зазвенело.
Рядом кто‑то вскрикнул и упал. Хрыч выругался — сегодня это был уже третий.
Лекс стиснул зубы и терпел. Рука дрожала, ноги подкашивались, но он стоял. Он должен был стоять. Если упадёт — его оттащат, как тех троих.
Время тянулось бесконечно. Каждая минута длилась как год. Он уже не чувствовал руки — она онемела, превратилась в чужую конечность, приросшую к кристаллу.
И тут что‑то щёлкнуло у него в голове.
Нет, не щёлкнуло. Сначала просто рябь, как от нагретого воздуха. Потом линии, пульсирующие, цветные. Лекс зажмурился, но они не исчезли — они проступали сквозь веки. А потом он провалился внутрь.
Перед ним раскрылось иное зрение.
Это трудно объяснить. Словно в мозгу открылся канал, которого раньше не было. Лекс смотрел на ржавую коробку пульта и вдруг… провалился внутрь. Не физически, конечно. Он увидел схему. Токи, импульсы, соединения — всё это возникло перед внутренним взором, яркое, цветное, детальное. Он видел, какие цепи ещё живы — там теплилась энергия, слабая, почти незаметная, но настоящая. Видел обрывы, короткие замыкания, отсоединившиеся контакты. На долю секунды мелькнул символ — стилизованное солнце, эмблема Древних — и погас.
Видение длилось долю секунды, но отпечаталось в мозгу, как фотография.
А потом он понял — он может это починить. Не руками — мыслью.
Лекс представил, как замыкает один контакт, потом другой, восстанавливает цепь. И пульт… ожил.
Всего на секунду. Экран на панели мигнул тусклым светом, по трубам прошла вибрация, и из ближайшего распылителя ударила вода. Прямо на его участок. Прямо на кристалл, который пил его жизнь.
Кристалл дёрнулся. Его свечение изменилось — стало неровным, хаотичным. Хватка ослабла. Он больше не тянул — он пытался переварить воду, хлынувшую к его корням.
Лекс отдёрнул руку и отшатнулся.
И в тот же миг мир взорвался болью.
Она пришла не снаружи — изнутри. Голова раскалывалась так, будто по черепу прошлись кузнечным молотом. Перед глазами поплыла багровая пелена, в ушах зазвенели тысячи голосов — обрывки фраз на незнакомом языке, образы, от которых хотелось кричать. Лекс схватился за голову и рухнул на колени, прямо в грязь. Его вырвало желчью. Из носа хлынула кровь, заливая губы и подбородок.
«Это цена, — мелькнула мысль, холодная и отчётливая. — Ты захотел узнать — плати».
Он никогда не думал, что знание может так ранить. Что простое понимание того, как устроена вещь, способно выжигать нейроны, рвать связи, превращать сознание в кровавое месиво. На Земле он платил за знания годами учёбы, потом и ошибками. Здесь плата была другой — мгновенной и беспощадной.
— Какого беса? — раздался сзади голос Хрыча.
Лекс попытался подняться, но ноги не слушались. Сквозь багровую пелену он увидел, как надсмотрщик подбегает к нему, замахиваясь кнутом. В глазах Хрыча плескался суеверный страх.
— Ты чего, сдохнуть решил? Колдун, что ли?
Кнут свистнул в воздухе, но Лекс даже не почувствовал удара — боль в голове была сильнее. Он зажмурился, пытаясь удержать сознание, и провалился в темноту.
Очнулся он в луже собственной крови.
Над ним склонилось чьё‑то лицо. Лекс моргнул, прогоняя пелену, и узнал Зураба. Кузнец тряс его за плечо и что‑то кричал, но слова доносились словно сквозь толщу воды.
— …слышишь? Лекс, мать твою, очнись!
Лекс попытался ответить, но из горла вырвался только хрип. Голова гудела, во рту был солёный привкус крови.
— Что… что случилось? — прошептал он.
— Ты минуту без сознания валялся! — Зураб вытер кровь с его лица своей грязной тряпкой. — Я уж думал, всё… Хрыч хотел тебя в яму тащить, но я сказал — живой, мол, вижу, что дышит. Повезло тебе, парень.
Лекс с трудом сел, опираясь на его плечо. Боль в голове постепенно отступала, сменяясь тупой пульсацией в затылке. Перед глазами всё ещё плавали тёмные пятна.
Вода из распылителя продолжала литься, заливая участок. Кристалл под её струями переливался ровным, спокойным светом, словно насыщался влагой.
— Это ты сделал? — тихо спросил Зураб, кивая на работающий пульт.
— Не знаю, — прохрипел Лекс. — Просто… представил, как ток бежит, и оно ожило. А потом вырубило.
— Представил, — эхом повторил Зураб.
Кузнец посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах читалось что‑то среднее между восхищением и ужасом.
— Ты это… никому не говори, — прошептал он. — Никому, слышишь? Если узнают — убьют. Не эльфы, свои же убьют, потому что если люди начнут такое, хозяевам это не понравится. Я слышал от стариков, раньше люди умели чинить такие штуки. В Ингрии, говорят, мастера с камнями разговаривали. Но их всех вырезали.
— Понимаю.
Хрыч, который всё это время стоял в стороне и наблюдал, вдруг подошёл ближе. В его глазах было не только подозрение — страх.
— Ты как это сделал? — спросил он, косясь на работающий пульт. — Оно тысячу лет не работало.
— Я ничего не делал, — ответил Лекс, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто упал, хотел опереться… и оно само. Может, контакт замкнуло.
— Само? — Хрыч недоверчиво сощурился. — Само оно не включается.
— Может, контакт замкнуло, — вмешался Зураб. — Вон проводка ржавая, могло пробить. Всякое бывает.
Надсмотрщик помолчал, потом сплюнул и махнул рукой.
— Ладно, работайте. Но если ещё раз такое увижу — пеняйте на себя.
Он ушёл, но Лекс заметил, как тот то и дело оглядывается на пульт. Страх в его глазах не исчез — он спрятался глубже, но остался.
Весь остаток дня Лекс работал как в тумане. Голова гудела, руки дрожали, но он механически клал ладони на кристаллы и отдавал энергию. Зураб то и дело поглядывал на него, но молчал.
Вечером, когда их загнали в барак, Лекс рухнул на нары и закрыл глаза. Перед внутренним взором всё ещё стояла схема пульта — линии, токи, соединения. Он мог восстановить её по памяти, нарисовать, будь у него бумага и уголь.
Но вместе со схемой приходила боль. Тупая, пульсирующая, она пряталась где‑то в затылке, напоминая о себе при каждом движении глаз.
«Значит, вот как это работает, — думал Лекс. — Я вижу структуру вещей. Могу понять, как они устроены. Но каждый раз плачу за это».
Он вспомнил слова Корнея о лабораториях Магистериума, где людей режут, пытаясь найти искру магии. У него не было искры. У него было что‑то
