class="p1">Неопределенно киваю в ответ, подхожу ко входу, позади раздается резкий грохот. Оборачиваюсь – ого, слона-то я и не приметил. За забором, который отделял наш двор от завода, вовсю шумит жизнь. Ни разу не видел его работающим, так что даже не представлял, что там могли производить.
Поднимаюсь в квартиру, подъезд чисто выбелен, стены до середины выкрашены ярко-синей краской. У лестницы кучей свалены велосипеды. Трехколесный "малыш" с голубой рамой, красной сидушкой и такими же ручками, на концах которых полосками висят "хвосты". Пара подростковых с яркими катафотами на колесах. Взглядом выцепляю черного "красавца" – новенький "Урал". Свежая краска, темно-коричневая пробковая сидушка. А если оседлать его сейчас, да и уехать в новую жизнь?
Но… нет, наверху меня ждут две девчонки, которым я пообещал, как минимум, вернуться.
На втором этаже три квартиры. Дверь, из которой я спешно выбегал, обита дерматином. Потрескавшийся, местами лопнувший или как будто изрезанный, он кардинально отличается от свеже отремонтированного подъезда. По центру прилеплен номер десять. Позолота потертая, выглядит, будто ее старательно терли и пытались соскрести полностью. Под номером почтовый ящик, когда-то он был коричневым, сейчас краска слезла, местами он покрыт ржавчиной.
Слева от входа звонок, круглая белая пипка, заляпанная синими пятнами. Рядом прямо на выбеленной стене аккуратная надпись карандашом:
Л. М. Блинович – 1
Потаповы – 2
Г. – 3
Хм… А какая же квартира "наша"? Не припомню нумерацию на внутренних дверях. То, что это коммуналка, сомнений никаких. Слишком много разнокалиберного народа на одной территории, но кто я – Блинович, Потапов или Г.? Вряд ли последний, скорее всего, это Генка. Остается два варианта.
В детстве я бывал в подобных домах. Мамина подруга жила в коммунальной квартире, но там было соседей семь или восемь. В коридоре и в общих зонах вечно носилась толпа детей, к которым присоединялся и я, у входа ряд звонков, отдельный для каждой комнаты. А вот общая дверь в подъезд никогда не запиралась.
Толкаю наугад – открыто! Отлично, а уж внутри разберусь, куда идти.
Прохожу по коридору – никого. Ни Генки, ни дамочек. Иду на кухню. Столы пустые, на некоторых ящиках и дверцах висят небольшие замки. На холодильниках запоры покрупнее. Миром тут явно не пахнет.
Открываю воду, наклоняюсь и пью прямо из-под крана. Потом черпаю полною ладонь и плещу на лицо.
Возвращаюсь в коридор. Дверь в комнату, в которую лежит больная девочка, слегка приоткрыта.
– Пап, ты? – раздается тихий голос из комнаты. – Уля заснула, – шепчет Варя и для убедительности прикладывает палец к губам.
Она сидит у окна, на столе перед ней раскрытая книга. За кроватью, на которой лежит Уля, замечаю еще одну такую же односпалку. У левой стены стоит шкаф с распахнутыми дверцами, внутри кучей навалены вещи, но полки почти пустые. На полу у стола кучей свалены игрушки: среди кукол и мишек замечаю и несколько машинок. Прогрессивные девчонки. В моем детстве было принято четкое разделение: девочкам пупсов и посудку, мальчикам автомобили.
Варя аккуратно закрывает книгу, медленно слезает со стула и на цыпочках подходит к кровати. Вглядывается в сестру, осторожно прикасается тыльной стороной ладони к ее лбу и печально вздыхает.
– Градусник есть? – Мой вопрос звучит негромко, но Варя тут же показывает знаком, чтобы я говорил тише.
– Ты в саду был уже? – произносит едва слышно. Опять мы с ней говорим на разных языках.
– Температуру меряли?
Щеки у Ули ярко розовые, у нее явно не меньше тридцати восьми. Нурофен нужно принять или какое там жаропонижающее можно детям.
Мы выходим в коридор, Варя прикрывает дверь и продолжает говорить так же тихо.
– Тридцать восемь и три. Проснется, порошка ей дадим. В садике, говорю, был?
– Нет, – отвечаю так же шепотом. – В парке был.
– Причем тут это? Тебе в детский сад же пора. Мама всегда всех забирала в пять, сразу после смены. Тошка очень не любит задерживаться, сам ведь знаешь. Хотя ты мог забыть…
Вот жеж гребаный Винни Пух, у нее ведь брат еще есть…
Глава 4
Я еще толком не успел привыкнуть к мысли, что я молодой парень, у которого две дочери и жена испарилась в неизвестном направлении, как выясняется, что есть еще один ребенок.
Тогда на кухне я как-то упустил эту мысль, а теперь, оказывается, за ним нужно в садик идти. Интересно, сколько ему лет. Девчонки выглядят сознательными, надеюсь, и тот окажется не слишком мелким.
– Варь, – говорю осторожно, – а давай вместе сходим. Прогуляемся.
А то называется – пойди туда, не знаю куда, забери домой дите, не знаю чье. Точнее, мое, но как он выглядит… У Валерки дома чуть ли не на каждой поверхности куча рамок с фотографиями: он с женой, с детьми, с внуками. Последних больше всего – фиксируют каждое изменение, и все фотки – в рамки и на стены. Зато понятно, кто как выглядит. А в этой квартире ни одного изображения.
– А как же Уля? – Варя смотрит недоверчиво.
– Так она же все равно спит.
– Вдруг проснется? – По голосу понимаю, что она почти согласна, но сомнения еще есть. – Пить захочет.
– А Зина где? Я попросил ее за вами присмотреть.
Крутилась тут, вертелась, пообещала помочь, а как только я вышел, смоталась.
– Она на смену убежала. Чай нам налила – Ульке с малиной, мне обычный – и ушла. – Варя подходит к подоконнику, опирается на него и грустно вздыхает. – Есть уже хочется…
– Ну, так давай побыстрее сходим, заодно в магазин заглянем. Купим чего-нибудь на ужин.
Варя поворачивается ко мне, удивленно смотрит.
– Да, пап… – качает головой, – давно тебя тут не было.
Хм… а где же я был?
– Дорогу до садика забыл что ли? – продолжает она допрос.
– С тобой пройтись хотел.
На ее лице мелькает сомнение. Вижу, что она и сама не против прогуляться, но чувство ответственности не отпускает.
– А Людмила как ее там? Может, ее попросим присмотреть? Или она тоже ушла?
Мне хотелось спросить и про Генку – сам поднялся и испарился, не буянил ли больше и кто он вообще такой, но не дело выяснять такие подробности у ребенка. Хотя как-то
