выдалась такой замечательной, что даже заядлым домоседам захотелось вдруг на воздух. По Большой Садовой и набережной бродили влюбленные парочки, почти все скамейки были заняты — говорливыми старушками и ребятами с семечками, по аллеям парков мамаши катили разноцветные коляски. Воздух пах кислинкой палой листвы, дымом костров и пылью. На город опускался вечер. И только редкие серебристые паутинки, облетающие прохожих, напоминали о том, что на дворе уже не лето, а осень и заморозки не за горами — если не в октябре, то в ноябре уж точно. Или в декабре — сто процентов, будут!
Двое молодых парней в ярко-оранжевых жилетах явно не вписывались в субботнюю идиллию. Они быстро шли через Театральную площадь — первый, худой и высокий, двигался уверенным шагом, а второй, короткий и круглый, семенил следом и ныл:
— Жрать хочу… жесть… подыхаю вообще…
— Не ной!
— У меня желудок больной, мне нельзя делать большие перерывы…
— Ща… стой… — Длинный парень притормозил, читая пришедшее сообщение, потом вздохнул и, качая головой, быстро удалил его.
— Чо там?
— Ничего, спам…
— Врач сказал, мне нужно дробное питание. Шесть или даже восемь раз в сутки, иначе…
— Ну так слопай уже что-нибудь… — перебил его длинный, заметно раздражаясь.
— Что? — развел руками короткий. — У нас что-то есть?
— Камни не пробовал? Сытно и некалорийно.
— А… Очень смешно, — закивал короткий, поджав губы.
— Ты только что ел, Цыба, ну куда в тебя лезет! — примирительно улыбнулся длинный.
— Это «только что» было пять часов назад, а доктор сказал…
— А-а-а-а… — мучительно протянул длинный, хватаясь за голову. — Какой же ты нудный!
— Станешь тут нудным, когда желудочный сок растворяет живую плоть…
— Да твою плоть даже в ванной с кислотой не растворишь, — усмехнулся длинный, ткнув друга в живот.
— Пошел ты! — Короткий резко вскинул руки, оттолкнул длинного от себя и сделал несколько шагов назад. — Короче, ты как хочешь, а я иду жрать. Мне эти твои игры на фиг не уперлись, у меня расписание — каждые три часа, понял?
Эти слова были сказаны с таким серьезным лицом, что потребовалось собрать всю силу воли, чтобы не заржать.
— Понял…
— Ты мой лучший кореш, но желудок мне тоже не чужой, и он сигналит, что ему паршиво… понял?
— Ага…
— И если ему паршиво, значит, я должен его уважить. Это мой организм, и если я не буду его беречь…
Это было уже слишком, и длинный раскололся, расхохотавшись во весь голос.
— Ну ты и сволочь, Шорох. Что б я с тобой еще когда-нибудь…
Цыба развернулся и широкими шагами направился обратно, в сторону кафе. Макар позволил себе задержаться, чтобы отсмеяться до конца, но потом прерывисто вздохнул и отправился вслед за другом.
* * *
Не то чтобы Цыбин Игорь Иванович — низкорослый молодой человек пухлой комплекции и опасливых повадок — боялся темноты, но мысль свернуть в частный сектор показалась ему определенно лишенной целесообразности. А уж после приятного плотного ужина и вовсе преступлением. Он так и заявил своему напарнику. И вздохнул, когда ему демонстративно не ответили.
— Ну чего к Дону? Обоснуй, — жалобно хныкал Игорь Иванович, волочась следом за другом и по совместительству двоюродным братом Макаром Сергеевичем Шороховым. — Давно не махался? Адреналинчику охота?
— Нужно.
— Ни фига не нужно. По игре вообще надо к Парамоновским складам пилить.
— Ты можешь хотя бы пять минут не ныть?
— А я что, ною?
Макар выразительно посмотрел и промолчал.
— Ой, вот только не надо делать такое лицо…
— Цыба!
— Чо?
— Ничо! Ты болтаешь без умолку, у меня башка пухнет…
— Я просто не уверен…
— Не паникуй!
— Кто паникует? Я паникую? Я осторожен. Предусмотрительность — мое второе имя. А ты — отмороженный. Черт, Шорох. Ну на фига к Дону, а?
— Цыба! Пять минут! Пять минут тишины!
Высокий, спортивный, с дерзким взглядом из-под русой густой челки юноша сбавил шаг и теперь шел неспешно, вразвалочку, будто прогуливаясь. Однако впечатление это было ошибочным. Таким сосредоточенным Макар Шорохов не чувствовал себя, пожалуй, еще ни разу за свою семнадцатилетнюю жизнь. В руках он держал планшет и что-то помечал в нем тонким стилусом, то и дело хмурясь и покусывая нижнюю губу.
— Знаешь, что меня прикалывает во всем этом, Цыба? Почти все аномалки в городе — под Ангурянами. Как где на карте место силы, так рядышком ангуряновский логотипчик светится.
— Ты ж говорил, что на «найтовских» схемах все от балды?
— Ну, не всё. Процентов девяносто. Наложить оставшиеся десять на то, что я попер у бати, добавить нарытое в архивах, и получается сказочно. Как где геопатогенная зона, так наши армяшки-Ангуряшки тут как тут. Захавали все точки доступа в ад. И провайдером у них Сотона.
— Похоже на паранойю, — фыркнул Цыба.
— Смотри сам — вот игровые карты, вот то, что я у бати с ноута согнал, вот архивные раскладки. Теперь глядим на совмещенные схемки — сбоку я ангуряновские активы расписал. Видишь?
— Издеваешься? Я без очков маму родную не узнаю.
— Ну а что ты без очков вышел? — возмутился Макар.
— Я думал, тут телки будут…
— А на фига тебе телки, если ты их даже не увидишь?
— Главное, чтобы они меня видели, — самодовольно усмехнулся Цыба.
— Вот уж не уверен!
— Ой, ой, ой… Наш мальчик почувствовал конкуренцию и занервничал? — расплылся в улыбке Цыбин, почесывая живот.
Макар мученически закатил глаза и вернулся к планшету.
— Короче, чтоб ты понял: из не захваченных Ангурянами геопатогенных зон — только мукомольный и Кобяково, которое перекупить кишка тонка — археологический памятник.
— Мукомольный? Так это… — Цыба важно повел бровями и сделался серьезным. — Его уже продали.
— Кому? Почему я не знаю?
— Да потому, что ты по катакомбам шаришься третью неделю.
— Кому продали? — повторил Макар, пропуская упреки мимо ушей.
— Ну кому-кому! Армяшкам твоим. Ангурянам! Бати наши бились-бились, а толку? Армяки с понедельника уже охрану выставляют. Лаваш будут там свой печь.
— О как! — Стилус ткнулся в монитор. На испещренной значками карте появился новый крестик. — Слышь, а может, метнемся сразу на мукомольный, а потом в Кобяково, на раскопки? С ребятами за черный коп побазарим. Археология — любопытная вещь!
— Какой коп? Какая археология? — Цыба вытаращил глаза. — Знаю я, чего ты психуешь! Тебе метро батино поперек горла встало.
— Цыба…
— Нет уж! Не Цыба, — толстяк не желал униматься. — Отец твой после разговора с маркшейдерами что сказал? «Баста», сказал. «Забыли». А ты прешь. Никто не смог, а ты, типа, крутой? Псих ты отмороженный! Я знаешь что? Я на тебя бате твоему настучу. Можешь меня потом даже гнидой звать, но хоть жив
