его вопросами о том, когда же вернется мамочка. Ева вернулась в Москву в начале июня, радостная, переполненная эмоциями и впечатлениями, но, как показалось Андрею, немного отстраненная. Он не хотел думать — «чужая», но ощущение невидимой преграды, возникшей между ним и Евой, порой было очень сильным.
Ева как будто была и с ним, и не с ним. Где-то очень далеко, может быть, в тайге, а может, в таинственных, одной лишь ей ведомых мирах.
Иногда эта невидимая стена исчезала, и Ева становилась прежней — нежной и чувственной. Порой в такие моменты она даже как будто пыталась загладить свою вину: льнула к Андрею, смотрела на него влюбленными глазами шестнадцатилетней девчонки, ловила каждое его слово… В те редкие минуты, когда они были вдвоем, Андрей чувствовал, что Ева словно растворяется в нем. Когда она его целовала, весь ее мир состоял только из этого поцелуя. Не существовало ни проблем, ни других дел, ни других людей. Весь мир принадлежал им двоим, а они принадлежали друг другу.
И к Марусе Ева стала относиться как-то иначе — она постоянно тискала ее, обнимала, зацеловывала, наряжала и развлекала, оставляя няню практически без работы. Прежде Ева была против «телячьих нежностей» и не раз повторяла мужу, что он чересчур балует любимую дочку. При этом сам Андрей не раз замечал, что Еве некомфортно в маске «строгой воспитательницы». Вернувшись из тайги, Ева решительно выбросила эту маску: она постоянно возилась с Марусей, заплетала ей косички, играла в веселые игры, которые сама же придумывала на радость малышке, заваливала ее подарками, распевала с ней песенки, не стесняясь няни и горничных. Всему этому можно было бы только радоваться, если бы не легкая тень грусти, набегавшая порой на лицо Евы в разгар возни с дочкой. Как-то Андрей поднялся в кабинет Евы и увидел жену сидящей в кресле напротив огромного панорамного окна, из которого открывался чудесный вид на окруженное лесом озеро. Маруся, удобно устроившись на коленях у матери, увлеченно нажимала кнопки какой-то видеоигры. Ева гладила ее по голове своей тонкой изящной ладонью, и то, как она это делала, почему-то встревожило Андрея. В движении пальцев, перебиравших золотистые локоны Маруси, было что-то невыразимо печальное. Андрей замер в дверях, боясь пошевелиться. Ему показалось, что он присутствует при какой-то очень важной сцене, не предназначенной, однако, для его глаз. Он сделал шаг назад, и пластинка португальского дуба, которым был выложен пол в кабинете, скрипнула под его весом. Вращающееся кресло медленно повернулось к нему. Ева улыбалась, но в уголках ее глаз что-то подозрительно поблескивало. Андрей сделал вид, что ничего не заметил.
Интуиция, которой он всегда доверял, подсказывала ему, что с его женой творится что-то неладное. Первая мысль, пришедшая ему на ум, касалась здоровья: может быть, Ева узнала, что больна, и просто боится сказать ему об этом? Глупость, конечно, но Ева была слишком непредсказуема.
Гумилев немедленно принял меры. Под каким-то довольно надуманным предлогом старый семейный врач, наблюдавший Еву и Марусю уже три года, осмотрел жену Андрея и сделал все необходимые анализы. Их результаты не давали никаких оснований для беспокойства, но Андрей уговорил врача напустить туману и убедить Еву в необходимости дополнительного обследования. Обследование это только подтвердило первоначальный диагноз: Ева была просто неправдоподобно здорова. Версия о таинственной болезни, таким образом, рухнула, чему Андрей, разумеется, был только рад.
В конце концов он убедил себя, что ларчик открывается просто — Ева устала быть примерной женой и матерью. Экспедиции и занятия наукой оказались для нее интереснее, чем семейная жизнь. Но, будучи ответственным человеком, она не могла так просто махнуть рукой на семью и с головой погрузиться в свои исследования. Видимо, где-то в душе у нее происходила борьба: она и хотела полностью посвятить себя науке, и чувствовала вину за то, что надолго оставляет мужа и дочку. От этого, верно, и слезы, и необычная нежность по отношению к Марусе, решил Андрей.
Он надеялся, что этот внутренний конфликт удержит Еву в Москве хотя бы до следующей весны. Да что там — он был почти уверен в этом! И вдруг — такая неожиданность. Оказывается, Ева не может получать удовольствие от семейной поездки в Сингапур, потому что все время думает о своих морлоках…
— Ты же недавно там была, — Гумилев тщетно пытался скрыть раздражение. — Ну что там такого в этих дикарях, что заставляет тебя постоянно уезжать от семьи? Марусе, между прочим, три года, в этом возрасте дети меняются очень быстро! Неужели наблюдать за ее взрослением менее интересно, чем за этими волосатыми?
— Андрюш! — Ева смотрела на него почти умоляюще, и сердце Гумилева, как всегда в таких случаях, дрогнуло. — Ты не представляешь, какая интересная информация поступает оттуда! И как мне хочется увидеть все это своими глазами! Как они охотятся, как совершают обряды, как вызывают дождь… В прошлый раз там стояло только две камеры, материала почти не было. А теперь благодаря твоей поддержке камеры расставлены по всему периметру!
— Ну вот, — вздохнул Андрей, которому совсем не хотелось идти на конфликт, — я же, выходит, и виноват в том, что ты опять хочешь туда улизнуть… Но почему именно сейчас?
— Скоро полнолуние, а для морлоков Луна — что-то вроде богини. Каждое новолуние и полнолуние они устраивают праздник, только в полнолуние одурманивают себя дымом горящих трав так, что не видят и не замечают ничего вокруг. Только в это время мы можем попасть к ним на территорию так, чтобы морлоки не обратили на нас внимания. Иначе придется ждать следующего полнолуния, а в сентябре уже зарядят дожди. Андрюш, я ненадолго туда! Зато потом до следующего лета буду с вами и никуда-никуда не поеду!
— И когда это твое полнолуние?
— Семнадцатого августа, через девять дней. Мы отметим день рождения Маруси, я соберусь и уеду. А спустя один лунный месяц буду в Москве!
Андрей чувствовал, что спорить с женой бесполезно: она уже все для себя решила, и единственное, чего можно добиться, — это большой ссоры, которая не нужна ни ему, ни ей, ни тем более Марусе. Но пятнадцать лет занятий бизнесом приучили его к мысли, что односторонняя уступка — это капитуляция.
— Хорошо, — проговорил он медленно. — Если для тебя это так важно, поезжай. Но я хочу договориться с тобой на будущее: впредь все твои экспедиции должны планироваться по крайней мере за полгода до того, как ты решишь снова нас покинуть. Иначе у нас никогда не будет нормальной семьи.
Слова прозвучали жестко, но
