плечом к плечу — неважно за что; но не жить рядом.
С Марией произошла престранная вещь: впервые в жизни на нее смотрели не как на женщину, а как просто на человека. Именно человеку Тату дал приют и работу; человеку — предложил ходить на занятия в партизанской школе… Обезьяньи чары не действовали на Че Гевару. Бабушка Фатин говорила когда-то, что предмет не действует на тех, чье сердце занято. Сердце Че Гевары оказалось занято — но не другой женщиной, а революцией. Мария была потрясена. Она снова и снова обдумывала все, что говорил команданте, снова и снова вызывала в памяти его лицо… Она влюбилась — неодолимо, тихо и безнадежно.
Мария со страхом обнаружила, что ей больше не хочется быть просто женой хорошего мужа. Она вдруг поняла, как ей нравится учиться; как это удивительно и хорошо, когда у тебя есть дело. Мария была слишком женщиной, чтобы захотеть воевать — даже ради революции, возлюбленной Че. Но Тату не только воевал — он еще и лечил. Мария захотела стать врачом.
И вот тут ей очень даже могла помочь Обезьянка.
На секунду пальцы Марии остановились, шорох падающих в миску орехов прервался. Девушка оглянулась через плечо — из-под кухонного навеса виднелось несколько палаток, и в одной из них горел свет. Мария ехидно улыбнулась и продолжила лущить арахис. Товарищ Цветков уже не спал. Скоро выберется из палатки, приглаживая руками свои удивительные рыжеватые волосы, — а кожа у него белая, как молоко, и покрыта светло-коричневыми круглыми пятнышками, будто усеяна просом. Противно, но что поделаешь… Товарищ Цветков придет под навес, нальет себе воды и скажет: «Ну, как дела у моей прекрасной колдуньи?»
Вот уж на кого Обезьянка подействовала как удар!
Стоило Марии слегка сосредоточиться — и товарищ Цветков будто сошел с ума. Была б его воля — целыми днями вертелся бы на кухне… Он говорил ей странные, глупые, завораживающие слова. «Ты плачешь? — со смехом спрашивал он, когда у Марии было плохое настроение. — Послушай! Далеко-далеко, на озере Чад, изысканный бродит жираф». «Но в мире есть иные области, луной мучительно томимы», — говорил он, когда Мария жаловалась на вечную полутьму. И любимые свои стихи, частенько поминая какого-то Самиздата, повторял к месту и не к месту — Марии, партизанам, ящикам с патронами, гербарию: «Как темно… этот лес бесконечен… Не увидеть нам солнца уже никогда… Пьер, дневник у тебя? На груди под рубашкой?.. Лучше жизнь потерять нам, чем этот дневник!» Дневник у товарища Цветкова был, пухлый, потрепанный, и русский его очень берег — держал, правда, не под рубашкой, а в нагрудном кармане.
Мария не скоро поняла, что это стихи, а когда поняла — растерялась. Странные строки сбивали ее с толку, отзывались в самой глубине души. «Гумилев, Гумилев, откуда ж ты взялась такая, — говорил русский и как-то растерянно хохотал. — Чем ты меня приворожила, ведьма? — сердито спрашивал он. — Колдуешь тихой ночью у потемневшего окна, а?» Мария лишь смеялась в ответ: не было в партизанском лагере окон, да и колдовала она не ночами… Но в глубине души было тревожно: иногда казалось, что товарищ Цветков вовсе не шутит, что не комплименты это, а серьезный вопрос, который не дает русскому покоя… «Ты же меня приворожила. Ведьма ты, и глаза у тебя колдовские, не бывает у африканцев таких глаз, — говорил он. — Что ж ты со мной делаешь, — говорил он. — Вот увезу тебя в Россию, чтоб ты никуда не делась от меня», — говорил он, и это уже было то, что надо. Мария хохотала и резала мясо, бросала обрезки на пол, и рядом с ней исходили слюной трое: два облезлых пса и советский ученый, товарищ Цветков…
Пора, пожалуй, его немного утешить, подумала Мария, пока совсем с ума не сошел… Она снова оглянулась на палатку русского и удивленно замерла: полог откинулся, и на фоне освещенного брезента мелькнули человечьи фигуры. Мария узнала товарища Цветкова и Тату. Третий был незнакомый — сгорбленный, тощий, лысый; из одежды на нем — лишь набедренная повязка да связка бус. Он что-то тихо сказал остальным и скользнул в сторону от освещенного круга, мгновенно растворившись в сумрачном лесу. Колдун, поняла Мария, и ее охватили страх и любопытство. Она перестала чистить арахис и прислушалась.
— Вы меня разочаровываете, — говорил Тату. — Что значит — не поддается анализу? Что значит — мало данных? Какие еще данные вам нужны? Мне что, вывезти этого старика на Кубу? Так он помрет со дня на день. Фиделю не нужен еще один колдун, ему нужны конкретные знания.
— Будут знания, — устало отвечал Цветков. — Ну что вы кипятитесь, товарищ Гевара? Вы же сами видите — он ничего не рассказывает. Нужны наблюдения, нужны замеры… Нужны образцы растений, в конце концов! Я раздобыл порошок — но я же не могу определить его состав без химической лаборатории!
— Отговорки, — жестко отрезал команданте. — Вы недостаточно ответственно относитесь к своей работе, предпочитаете заигрывать с кухаркой.
Мария тихо ахнула и пригнулась, будто пытаясь спрятаться. Приступ стыда был настолько силен, что лицо запылало от прилившей крови, а на глазах выступили слезы. Раздался тихий злобный смешок, и Марии потребовалось несколько секунд, чтобы понять — это смеется Цветков.
— У вас свое задание, товарищ Гевара, у меня — свое, — холодно произнес он. — Помимо помощи вам и лично товарищу Кастро… Вы правы, эта кухарочка меня очень, очень интересует. Но совсем не в том смысле, на который она надеется…
И Цветков снова тихо рассмеялся.
Мария медленно провела рукой по подолу, стряхивая мелкую арахисовую шелуху. Безумие Цветкова предстало в совершенно новом свете. «Ладно, — подумала Мария, — главное — я его интересую. Ну и прекрасно». Русский товарищ получит то, что хочет; но только в обмен на то, что нужно Марии.
— Ну хорошо, товарищ Цветков, оставим пока это, — говорил тем временем команданте. — Вернемся к моему заданию. Вы обратили внимание, что этот колдун тоже говорил что-то о развалинах древнего города?
— Таинственные исчезновения… — задумчиво откликнулся русский. — Знаете, товарищ Гевара, в этом что-то есть. Когда я собирал материалы…
Цветков говорил все тише и неразборчивей, и вскоре Марии надоело подслушивать. Она встала и вынула из стойки нож для разделки мяса.
ГЛАВА 5
ПРИШЕЛЕЦ ИЗ ПРОШЛОГО
Чако Бореаль, Боливия,
январь 1956 года
Бешеная скачка в сторону границы с Аргентиной длилась недолго. Довольно скоро немолодой мерин выдохся и перешел на тряскую рысь. Как Хосе Увера ни хлестал его, как ни
