Арфа Королей - Вячеслав Бакулин

буквально все валится из рук. Разрядившийся телефон вместо своевременной побудки кажет шиш слепым экраном. Вскочив впопыхах, натягиваешь одежду задом наперед или наизнанку. По дороге в ванную ловишь мизинцем ноги дверной косяк. Зубной пасты в тюбике недостаточно для полноценной чистки, зато новое лезвие бритвы обеспечивает аж два пореза. Вкупе с прыщом, вскочившим посреди лба, точно глаз циклопа, мешками под глазами и следом от подушки на щеке, похожим на кривой сабельный шрам, физиономия выглядит пугающей. И еще почему-то – не своей.

Из душа течет или чуть теплая вода, или почти крутой кипяток. Купленное лишь вчера молоко уже кислит, а тосты подгорают, стоит на секунду отвернуться от плиты. Джинсы оказываются забрызганы грязью чуть не до колена. Шнурок на ботинке рвется при попытке завязать. Ключ заедает в замке, а лифт, само собой, сломан.

На улице ничуть не легче: солнышко, радовавшее три дня напролет, видимо, решило, что хорошего понемножку, и пронизывающий ветер в лицо – как раз то, чего так недостает с утра людям для бодрости духа. Особенно когда маршрутка, глумливо подмигнув габаритами, уезжает из-под носа, а новую ждать приходится целую вечность, и в ней свободно только место спиной к направлению движения. Из-за чего, вкупе с редкостным «мастерством» тела за «баранкой», ведущего машину исключительно рывками, попытка почитать оборачивается головокружением и дурнотой.

В метро выясняется, что на транспортной карте не осталось ни одной поездки, а при взгляде на очередь в кассу вспоминается советское детство и Мавзолей. На платформе народа ничуть не меньше – поезда отчего-то следуют с увеличенными интервалами. Само собой, настроения пассажиров это отнюдь не повышает: каждый норовит приголубить сограждан локтем или сумкой, наступить со всей дури на задник обуви или сплясать короткую чечетку на пальцах ноги, а услышав цветистое пожелание на русском непечатном, ответить сторицей.

Разумеется, сесть не удается. Разумеется, в набитом до предела вагоне ты вынужден балансировать на одной ноге, а резкие, неожиданные остановки посреди туннеля чреваты помятыми ребрами или растяжением запястья судорожно цепляющейся за поручень руки. Разумеется, в этой давке хрен почитаешь, да еще прыщавая деваха ухитряется зацепиться пряжкой рюкзака за провод твоих наушников и выдернуть из гнезда телефона штекер, едва не оторвав его начисто.

Вагонные двери раскрываются, но перед этим ты успеваешь поймать в их стеклах свое отражение и чувствуешь, как взор постепенно застилает багровая пелена ярости. Еще немного, и там, в стекле, поверх букв, призывающих не прислоняться, вместо тебя появляется кто-то иной. Непохожий. Недобрый.

Чужой.

Он рычит твоим голосом неразборчивое ругательство сквозь стиснутые зубы.

Он заставляет твою руку подняться и мощным толчком в плечо обеспечить дополнительное ускорение придурку, в самый последний момент вспомнившему, что ему выходить, и пробивающемуся к выходу так, словно от этого зависит его жизнь.

Он поворачивает твою голову влево и вправо, сделав с выражением твоего лица что-то такое, отчего вокруг тебя даже в этой теснотище становится чуточку просторнее.

Он, наконец, ощутив тычок в спину, хочет, не глядя, коротко пробить назад локтем. Но все-таки оборачивается, одновременно ставя плеер на паузу.

– …вставят в уши свои затычки проклятые! – брюзжит бабка.

Самая обычная бабка, из тех, кому жизнь не мила, если они не прутся куда-нибудь в час пик, и непременно с набитой сумкой-тележкой; из тех, кто никогда не полезет в карман за словом, особенно если это слово замечания или осуждения; из тех, кто считает себя априори заслуживающим уважения и почета только за то, что как-то прожил на белом свете шесть-семь десятков лет.

– А ты хоть оборись! – продолжает бабка, прожигая тебя ацетиленовой горелкой взгляда. – Че глазами лупаешь? Сходить, говорю, будешь на следующей?

Ты оставляешь вопрос без ответа?

Ты с издевательской интонацией отвечаешь: «Нет, конечно!», хотя следующая остановка – конечная?

Ты рявкаешь что есть мочи: «Да!!!», заставив вредную старуху отшатнуться, испуганно ойкнув?

Ритмично постукивают колеса, приближая поезд к платформе. Тот, чужой, глядит тебе в затылок из толстого стекла. Ты знаешь, что он всегда рядом. Что может появиться в любой момент, не успеешь и глазом моргнуть. Но почему-то от осознания этого тебе совсем не страшно.

– Простите, задумался, – произносишь ты с широкой улыбкой. И добавляешь: – Да, выхожу.

Бабка неожиданно перестает что-то бухтеть себе под нос и замолкает. Ее редкие седые брови, сурово насупленные под цветастым платком, распрямляются. Сделав губами пару жевательных движений, словно пытаясь извлечь из-за щеки улыбку, она вдруг хитро щурится и объявляет с глубоким удовлетворением в голосе:

– И я, внучок!

Лики грядущего

Печеньки

Низкое небо похоже на вылинявшую, измочаленную джинсу, которую покрывают жирные от копоти пятна туч. Грязно-серую. Всегда серую. С тех пор как это началось, Юлька ни разу не видела, чтобы небо было другого цвета. Ни рассветов, ни закатов. Ни солнца, ни звезд. Нет даже птиц. Точнее, птицы раньше еще попадались. Теперь уже нет. Ведь птица – даже дохлая – это еда, а с едой нынче напряженка. Хотя с чем ее нет? Только с безнадегой.

До эпидемии Юлька не задумывалась о том, какого цвета безнадега и есть ли у нее вообще цвет. Теперь она знает наверняка – есть. Цвет безнадеги – серый.

Иногда из туч идет дождь – крупные, тяжелые и совсем непрозрачные капли, оставляющие на коже маслянистые следы. Даже после кипячения эта вода мутная, с неприятным привкусом – горьковато-соленым, железистым. А в последнее время зачастил мокрый снег, такой же жирный. Как будто сидящий где-то там, выше туч, бог слегка подмораживает влажный пепел и меланхолично сыплет его на мир.

В бога Юлька не верит. В первые дни После она несколько раз пыталась вспомнить какую-нибудь молитву. Тогда многие пытались молиться. Кто-то – отчаянно, громко, с надрывом. Напоказ. Кто-то – чуть слышно, едва шевеля запекшимися губами. Кто-то – и вовсе молча. Только вот результат у всех был один и тот же, и Юлька скоро бросила это гиблое дело. Да и не так уж много вспоминалось, если честно – в ее семье, несмотря на фамилию Рождественские («чисто поповскую», как утверждает Макс), к религии относились равнодушно. «У нас с богом нейтралитет, – говорил, бывало, Юлькин отец, усмехаясь. – Я не трогаю его, а он – меня». Кажется, отец считал это весьма остроумным. «Ну что ты болтаешь всякие глупости при ребенке?» – слегка хмурилась при этих словах мама