Уильям Пирс - Дневник Тернера

Наша первая бомбы отправилась в Форт-Бельвуар. на большую военную базу к югу от Вашингтона, где меня больше года продержали взаперти. Нам пришлось ждать два чудовищных дня, прежде чем удалось установить контакт с нашим человеком внутри, организовать переправку бомбы и надежно спрятать ее.

«Родригез» перелез через стену с бомбой, привязанной к его спине. На другой день я получил от него радиосигнал, подтверждающий успешное завершение операции. Тем временем остальные прятали бомбу в округе Колумбия, где она уничтожит пару сотен тысяч Не, когда взорвется, не говоря о правительственных учреждениях и транспортной сети.

Только сегодня днем я получил окончательные указания насчет третьей бомбы. Она отправится в Силвер-Спринг на север от Вашингтона – в центр Е поселения в Мэриленде. Четвертая бомба предназначена для Пентагона, однако из-за строгой системы охраны я никак не могу найти ей место.

Должен признаться, что, вернувшись в Вашингтон, я не мог полностью сосредоточиться на работе. Хотя Организация требовала от нас полной отдачи, мы с Кэтрин старались урвать немного времени, чтобы побыть вместе. Нам и в голову не приходило, как много мы значим друг для друга, пока лето не разлучило нас слишком скоро после моего освобождения из тюрьмы.

Весной мы целый месяц были вместе и стали так близки, как только возможно, а потом меня послали в Техас, в Колорадо и, наконец, в Калифорнию. После моего отъезда и Кэтрин, и остальным пришлось нелегко, особенно после Четвертого июля. На них давили с двух сторон. Организация безжалостно требовала от них все большей активности, тогда как с каждой неделей для них возрастала опасность быть арестованными политической полицией; Система прибегла к новым методам борьбы с нами: массированные обыски во всех подряд домах квартала или района; астрономические выплаты доносчикам; более жесткий контроль деятельности гражданского населения. В других регионах эти репрессивные меры принимались время от времени и совсем не принимались там, где Система оказалась не в состоянии поддерживать порядок – особенно после паники, начавшейся из-за взрывов в Майами и Чарльстоне. Однако в Вашингтоне все оставалось по прежнему, если не стало хуже.

Сегодня вечером мы с Кэтрин убежали из дома на пару часов и отправились бродить по городу. Мы шли мимо солдат с автоматами, прятавшихся за мешками с песком рядом с правительственными зданиями; мимо черных руин, оставшихся от станции подземки, где сама Кэтрин две недели назад заложила динамит; через парк, в котором громкоговоритель, установленный высоко на фонарном столбе, выкрикивал обращения «ко всем благонадежным гражданам», чтобы они немедленно доносили политической полиции обо всех, даже самых незначительных проявлениях расизма со стороны их соседей и коллег; оказались на одном из мостов через Потомак, на котором не было машин, потому что в пятидесяти ярдах от противоположного берега он представлял собой не что иное, как груду железобетонных обломков. Организация взорвала его в июле, и до сих пор не было заметно никаких восстановительных работ.

На мосту было необычно тихо, разве что вдалеке выли полицейские сирены, да изредка шумел над головой полицейский вертолет. Мы разговаривали, обнимались и потихоньку осматривали все, что окружало нас, пока не зашло солнце. За последние несколько месяцев нам и нашим товарищам удалось сказать свое слово – и обыкновенным Белим людям по другую сторону моста, и Системе с ее многолюдными учреждениями. И тем не менее Система пока еще полна сил. Калифорнии совсем по-другому!

Кэтрин задала мне множество вопросов о жизни в свободной зоне, и я, как мог, ответил на них, но, боюсь, словами не выразить разницу между тем, как я чувствовал себя в Калифорнии и как чувствую себя здесь. Это что-то более духовное, чем разница в политическом и социальном положении. Пока мы стояли над обломками моста, прижавшись друг к другу, и ночь опускалась на город, несколько молодых Не ступили на мост со стороны города. Они начали шуметь в своей обычной манере, и двое помочились в реку. В конце концов, кто-то из них заметил нас, и все, как один, принялись кричать нам гадости и непристойно жестикулировать. И разница, которую я не мог выразить словами, стала еще очевиднее, по крайней мере, для меня.

Так много всего случилось за последние две недели, так много потерь, что мне было трудно взяться за записи. Я жив и здоров, и все же бывают моменты, когда я завидую тем десяткам миллионов, которые погибли в последние дни. Моя душа умерла, и я всего лишь ходячий труп. Все, о чем я был в состоянии думать (и это вновь и вновь возникает в моей голове), – одно-единственное и неодолимое – Кэтрин умерла! До сегодняшнего дня, пока я не был абсолютно уверен в ее участи, это мучило меня и ни на минуту не давало покоя. Зато теперь, когда все известно, я больше не мучаюсь, просто внутри меня пустота и ее невозможно ничем заполнить.

Я занят важным делом и знаю, что должен выкинуть из головы мысли о прошлом и сосредоточиться на работе. Но сегодня я позволю себе записать свои воспоминания и свои мысли. В хаосе последних дней миллионы сгинули, не оставив следа – навсегда забытые, навсегда безымянные, а я могу, по крайней мере, заполнить эти страницы моими воспоминаниями о Кэтрин и о Событиях, в которых участвовали она и другие товарищи, надеюсь, что мой дневник переживет меня. Надо отдать хотя бы этот долг нашим погибшим товарищам, нашим мученикам: мы не должны забыть их и их дела.

Седьмого сентября, в среду, мы закончили с установкой третьей бомбы. Вместе с еще двумя товарищами из нашего отряда я забрал ее в понедельник из тайника, где осталась последняя из четырех боеголовок, и повез в Мэриленд. У меня уже было подобрано место, где я хотел ее установить, однако на той неделе движение войск вокруг Вашингтона было до того плотным, что нам пришлось просидеть в Мэриленде почти три дня, прежде чем мы нашли возможность приблизиться к нашей цели.

Движение гражданского транспорта было довольно долго затруднено из-за блокпостов, запретных территорий, контрольно-пропускных пунктов и так далее, но на той неделе оно стало почти совсем невозможным. По дороге назад в нашу типографию мы видели много машин, которые ехали в противоположном направлении и были сверх меры нагружены домашним скарбом, привязанным к дверям, капоту и крыше. А примерно в полумиле от нашего дома я наскочил на блокпост, которого не было, когда я уезжал. Поперек дороги лежала свернутая в кольца колючая проволока, а за проволокой стоял танк.

Я повернул и попытался проехать по другой улице, но она тоже оказалась заблокированной. Тогда я крикнул солдату, что еду домой, и спросил, на какую улицу лучше свернуть. «Вы нигде не проедете, – ответил тот. – Это запретная зона. Все эвакуированы еще утром. Любой гражданский, замеченный там, должен быть застрелен на месте».

Я похолодел. Что с Кэтрин и остальными?

Очевидно, что военные власти без предупреждения расширили запретную зону вокруг Пентагона до трех миль. Наш дом находился в полумиле от прежнего периметра, и нам ни разу не пришло в голову, что может что-то измениться. Тем не менее изменилось, очевидно, чтобы не дать Организации шанса разместить ядерное оружие вблизи Пентагона. В общем-то я считал, что и прежнего периметра достаточно для защиты от наших 60-килотонных боеголовок, поскольку Пентагон уже давно обзавелся противовзрывными ставнями и поставил вокруг здания противовзрывные преломители. После возвращения из Калифорнии мне так и не удалось придумать, как протащить бомбу внутрь. Я поехал на запасной пункт связи нашей ячейки, устроенный на случай чрезвычайных обстоятельств в нескольких милях к югу от Александрии, но там никто не появлялся и не было никаких сообщений для меня. У меня не было возможности связаться с Вашингтонским Полевым Штабом, чтобы узнать насчет Катрин, Билла и Кэрол, потому что все наши приемники и передатчики остались дома. Однако отсутствие моих товарищей говорило о том, что они почти наверняка арестованы.

Уже было за полночь, но я опять помчался на север, туда, где находились эвакуированные. Я думал, что, может быть, отыщу кого-нибудь из наших соседей и узнаю, что случилось с моими товарищами. Дурацкая и опасная мысль, рожденная отчаянием, и, наверное, мне повезло, что дорога оказалась заблокированной военным грузовым конвоем, из-за которого мне пришлось съехать на обочину и проспать до утра.

Когда я наконец добрался до лагеря беженцев, то быстро убедился в почти полном отсутствии шансов раздобыть информацию. На автомобильной парковке у пригородного супермаркета и прилегающем поле поднялось море армейских палаток. На границе лагеря встали ряды биотуалетов радом с автомобилями, все еще забитыми домашним скарбом, и здесь же были толпы беженцев и солдаты. Почти три часа я ходил в толпе, но за это время не увидал ни одного знакомого лица. Кое-кого я пытался расспрашивать, однако безрезультатно. Запуганные люди отвечали уклончиво или вовсе не отвечали. Попавшие в беду, растерянные, они не хотели дополнительных трудностей, а вопросы об арестах, свидетелями которых они, возможно, стали, грозили еще худшими бедами.