Ознакомительная версия. Доступно 20 страниц из 130
Меня тут нет. Я там, с Аннели.
Пусть эта бледная стерва скажет ей, что у нее все будет хорошо. Не знаю, почему это вдруг стало для меня важно; дело не в каком-то вопящем до посинения младенце и точно не в том, чтобы Рокамора смог ей однажды все-таки его заделать. Просто у Аннели все должно быть так, как нужно ей, — хоть раз. На эту девчонку свалилось слишком много. Если ей так надо уметь беременеть — пусть она может.
На мою руку садится вторая муха, еще жирнее первой. Ползет мерзко-щекотно к своей подруге; моя ладонь все еще занесена над ними обеими.
И Аннели не прогнала меня. Не выдала мой секрет нашим новоявленным братьям. Может быть, потому что еще рано от меня избавляться, потому что она еще не решила, нельзя ли меня как-нибудь применить. А может, потому что она видит во мне не только штурмовика, не только насильника, не только телохранителя? Потому что...
Та муха, что пожирней, вскарабкивается сзади на первую; та пытается ее сбросить, но только для виду; обе жужжат сладострастно, мельтешат крыльями, якобы чтобы взлететь, но любовь приземляет их. Хочется прибить одним махом обеих, но что-то мешает. Что-то мешает. Отдергиваю руку — и они отправляются догонять друг друга по воздуху, совокупляясь прямо на лету.
Дверь распахивается, Марго в своем наморднике кричит медсестру, нужно делать какие-то анализы; она еще бледней обычного. Кряжистая азиатка в халате провозит в ее кабинет допотопный агрегат с щупами и мониторами, тот дребезжит на выщербленном полу. Женщина без кисти уважительно машет культей вслед агрегату. Перехватывает мой взгляд, обращается ко мне за одобрением:
— Вот это техника! — Такой акцент, будто она слова топором вытесывает.
— Высший класс.
Мой ответ ее приободряет; видно, что ей хочется потрепаться.
— У нас-то дома на весь район один доктор всего был. Доктор был хороший, только лекарств у него не было. А из техники у него была серебряная трубочка. От отца досталась.
— Что? — Я прислушиваюсь. — Какая еще трубочка?
— Серебряная трубочка. От дифтерии лечить.
— Что такое дифте... Как?
— Дифтерия. Когда горло пленкой зарастает, такая болезнь. И человек задыхается насмерть, — охотно объясняет безрукая. — У нас многие хворают.
— А зачем трубочка?
— Ее в горло больному вставляют. Пленку прорывают. И он через эту трубочку дышит, пока болезнь не пройдет. Пленка серебра боится.
— Суеверие какое-то. Нет такой болезни, — уверенно говорю я.
— Как нет, если у меня брат мальчишкой от нее помер? — Она цыкает зубом.
— И что же его доктор не спас своей трубочкой?
— Не смог. У него ее сборщики податей отобрали. Серебро же.
— Это где такое бывает? — интересуюсь я.
— Из России мы, — улыбается безрукая.
— О! А я знаю, у вас там...
Но тут другая рыжая хватается за свой раздутый живот, и нашей светской беседе конец. Они принимаются лопотать на своем лесорубском языке, азиатка-медсестра выскакивает из кабинета — лицо бесстрастное — и волочет ту, что с обеими кистями, в родильный цех, или как там называется это помещение. Безрукая, шаркая, спешит за ней, уговаривая, наверное, потерпеть.
Дверь в кабинет Марго остается приоткрыта, изнутри доносятся голоса. Меня не звали, но мне необходимо все знать. Прячусь и подслушиваю.
— Кто это сделал с тобой? — тихо спрашивает Аннели ее мать. — Что случилось?
— Какая тебе разница? Просто скажи, что у меня.
— Надо подождать анализов, но... Но на сканировании...
— Хватит нагнетать! Ты можешь просто...
— У тебя все порвано, Аннели. Органы в ужасном состоянии. Матка... Как это они?..
Я знаю, я могу рассказать. Аннели, не надо это вспоминать...
— Кулаком. На руке что-то было. Кольца. Браслет. И всем остальным, — буднично произносит она.
Несколько секунд ее мать пытается, наверное, имитировать сострадание, но голос, которым она продолжает, — стылый, деловой.
— Начинается заражение. Надо удалять, Аннели... Стерилизовать...
— Что значит — стерилизовать? Что это значит?!
— Послушай... То, что у тебя там сейчас... Я думаю, что... Не думаю, что ты когда-нибудь теперь...
— Ты думаешь или ты не думаешь?! Говори по-человечески, я за этим сюда пришла! Никто не скажет мне об этом конкретней моей мамули! Вот уж кто точно не станет обнадеживать меня зря, да? Говори!
— Я боюсь... — Марго шуршит оберткой. — Какого черта. Ты не сможешь забеременеть. С таким месивом внутри... Вот и весь сказ.
— И что? Даже ты ничего не сможешь сделать? Ты, святая, чудотворная? А?! Ты, к которой очередь на сто лет вперед! Чего они к тебе так рвутся, если ты не можешь помочь собственной дочери?!
— Аннели... Ты не представляешь, как мне жаль...
— Надеюсь, что тебе жаль, потому что твоя линия оборвется тоже! Не знаю, хотела ли ты нянчить моих внуков, но теперь извини...
— Боже... — Марго замолкает. — Как ты живешь? Как такое могло с тобой стрястись? Я думала, ты уехала в Европу... Устроилась...
— Я тебе расскажу как. Я залетела от своего мужика, и к нам прислали Бессмертных. Знакомая история? Только вместо укола они решили дело кулаком.
— Моя бедняжка...
— У тебя есть сигареты?
— Я не курю. Правда, все выбросила. Конфета, хочешь?
— Меня тошнит от твоих конфет! Как мне помогут конфеты?!
Войти. Схватить эту бледнолицую суку за шею, напихать ей полный рот ее чертовых конфет, в дыхательное горло натолкать.
— Бессмертные... Какой кошмар... Ты не должна была отсюда уезжать... Сюда они не показываются... Ты могла бы...
Теперь ты знаешь, где от них прятаться, а? Теперь, когда твой муж в могиле, а твоя дочь прошла через интернат, до тебя дошло! Что же ты отпустила Аннели в нашу счастливую страну?! И зачем ты сейчас читаешь ей морали?!
— Это уже случилось! Мне не нужны твои сценарии, ма! Я сама могу нарисовать себе свою счастливую жизнь, у меня все в порядке с воображением. У меня проблемы с маткой! А ты ничего с этим не можешь сделать, а? Ты даже не хочешь попробовать! Я понимаю, сильно твои показатели это не поднимет, но все же! Неужели совсем ничего?!
Что-то пиликает.
— Подожди. Анализы пришли. Гормоны и... — Марго щелкает по клавишам. — И бактериальный фон... Кровь...
Хватит тянуть! Говори, что там?!
— Я выпишу тебе антибиотики... Чтобы не началось заражение крови и... И вот еще обезболивающее.
— И что будет? Что со мной будет потом?
— Но я все равно рекомендую операцию. Удаление...
— Нет!
— У тебя все равно не будет детей, Аннели! Надо минимизировать риски...
— Давай сюда свои гребаные таблетки! Где они?!
— Послушай...
— Ты не будешь за меня решать. Это моя жизнь, ты никогда ничего в ней не решала и не будешь решать, что со мной произойдет, а чего не произойдет. Давай таблетки. Я ухожу.
— Мне правда жаль! Вот... Держи. И эти... Два раза в день. Постой... Может, ты... Вы зайдете сегодня к нам с Джеймсом? Мы съехались. Теперь живем прямо тут, над миссией...
— Дай коммуникатор.
— Что?
— Дай мне свой коммуникатор.
Опять она за свое. Слышу, как Марго отстегивает браслет, как Аннели упрямо сопит, проверяя свою почту.
— Спасибо. Спасибо тебе за все, мамочка.
— Вы зайдете? Я заканчиваю в десять...
Аннели вылетает в коридор и шваркает дверью так, что лепнина крошится. Выходим на улицу, она дрожащими пальцами разрывает оболочку таблеток, слизывает их с ладони сухим языком, насилу глотает. Что делать дальше, она, похоже, представления не имеет.
— Куда мы теперь? — Я притрагиваюсь к ее локтю.
— Я — никуда. А ты — куда хочешь.
Напротив — лавка, торгующая ливанской шаурмой.
— Подожди меня тут.
Возвращаюсь с чаем и с двумя дымящимися свертками. Второй этаж над харчевней — занюханный секс-мотель, чудовищно дорогой, но с номерами на двоих; хорошо, в этой адовой сутолоке хотя бы любовью можно ширнуться без свидетелей.
— Давай просто передохнем, а?
Ей все равно. Консьержа нет, оплата автоматическая. Стенки тонкие, все завешаны бабами с раздвинутыми ляжками, видимо, чтобы создавать романтическое настроение; комната размером с мой шкаф — одна сплошная кровать. Зато есть окно — неожиданно большое настоящее окно, и выходит оно прямо на двери миссии. Первым делом Аннели его зашторивает.
Всучиваю ей шаурму.
— Надеюсь, не человечина, — шучу я.
Она откусывает и принимается пережевывать ее — только глотать забывает.
— Лучше бы она сдохла, как твоя, — говорит Аннели. — Каждый раз смотрю на нее и думаю, что папа зря принял за нее укол. «К нам с Джеймсом...»
— У вас с ним... Ты его любила? — Мне неловко спрашивать ее об этом.
— Она вообще меня не хотела. Отец настоял. Они в Большой Европе жили, в Стокгольме. Она забеременела, хотела делать аборт. Отец говорил — не надо, мы сбежим в Барселону, да хоть куда, мы будем жить, как раньше люди жили, семьей. Но мама тогда ждала вакансии. В клинике пластической хирургии. Большой и дорогой. Несколько лет ждала. И ни в какую Барселону ехать не собиралась. Отец так настаивал на ребенке, что она уступила. Так она мне сказала. Честная, а? Но из Стокгольма уехать отказалась. Место в клинике освободилось, когда ей оставался месяц доходить. Сказали, ждать столько не будут. Она нашла подпольный роддом, сделала кесарево. И на третий день вышла на работу.
Ознакомительная версия. Доступно 20 страниц из 130
