Глава 1
Холодная гостья.
Ветер в ту ночь не просто выл, а он буквально рыдал, словно тысячи не отпетых душ, не нашедших покоя. Он бился в дубовые ставни усадьбы Астаховых. Метель, начавшаяся еще поутру, к вечеру превратилась в непроглядный белый ад. Снег валил хлопьями, тяжелыми и мокрыми, засыпая подъездную аллею, хороня под собой кусты сирени и старый колодец.
В столовой, где по случаю непогоды собралась вся семья, было душно и тревожно. Огромная изразцовая печь пылала, пожирая березовые поленья, но холод, казалось, сочился не от окон, а из самих углов, из темных складок тяжелых бархатных портьер. Самовар на столе сипел, пуская тонкую струйку пара к потолку, где в неверном свете свечей плясали причудливые тени.
Во главе стола восседал Петр Ильич Астахов, мужчина лет пятидесяти, грузный, с лицом, обветренным в давних походах, и густыми бакенбардами, в которых серебрилась седина. Он держал в руках нумер «Отечественных записок», но глаза его не бегали по строкам, а застыли в одной точке.
— Скверно, — глухо проронил он, откладывая журнал. — Сдается мне, заметет нас по самые крыши. И почты не жди.
Напротив него, нервно перебирая коклюшки, сидела его супруга, Варвара Петровна. Это была женщина хрупкая, богобоязненная, с вечно испуганными глазами. При каждом порыве ветра, сотрясавшем дом, она вздрагивала и крестилась мелкой щепотью.
— Господь с вами, Петр Ильич, какая уж тут почта, — прошептала она, и голос её дрожал. — Лишь бы крышу на флигеле не сорвало. Антип сказывал, волки к самой околице подошли. Воют, окаянные.
В углу, у этажерки с книгами, стоял молодой человек в сюртуке не по размеру и с тонкими, нервными пальцами. Аркадий, студент из разночинцев, выписанный из Москвы для обучения барчука Митеньки. Сам Митенька, семилетний отрок, уже спал в детской под присмотром старой няньки, а Аркадий, томимый скукой и непогодой, жаждал разговора.
— Полноте вам пугаться, Варвара Петровна, — произнес он с той легкой снисходительностью, которая свойственна юности, уверовавшей в науку. — Волки, звери осторожные, к огню не пойдут. А ветер — это всего лишь движение воздушных масс. Перепад давления. Никакой мистики, сугубая физика.
— Физика… — буркнул Петр Ильич, набивая трубку табаком. — Ты, брат Аркадий, больно умен. А вот послушал бы, что мужики бают. Говорят, в такую ночь нечистый свои свадьбы играет.
— Предрассудки-с, — отмахнулся студент, поправляя очки. — Темнота народная. В наш просвещенный век верить в леших да кикимор, моветон.
В этот момент дверь, ведущая в людскую, скрипнула, и в столовую, шаркая войлочными тапками, вошла старая ключница Авдотья. Лицо у нее было землистым, губы поджаты в ниточку. Она несла поднос с наливкой, но руки её тряслись так, что графин жалобно звякал о рюмки.
— Чего тебе, Авдотья? — строго спросил барин. — Или стряслось чего?
Старуха поставила поднос на край стола и перекрестилась на темный лик Спасителя в красном углу.
— Собаки, батюшка Петр Ильич… — прошамкала она. — Брехать перестали.
— Ну и слава Богу, — усмехнулся Аркадий. — Утомились, знать.
— Не к добру это, — подняла на студента выцветшие, почти белые глаза старуха. — Сперва выли, аж нутро выворачивало, а теперича смолкли разом. Словно пасть им кто зажал. Или… почуяли кого, кто страшнее зверя лесного.
— Будет тебе, старая, жути нагонять! — прикрикнул Петр Ильич, хотя сам невольно поежился. — Иди, вели самовар обновить.
Авдотья поклонилась, но уходить не спешила. Она мялась, теребя край передника.
— Там… как мне показалось, стучат, батюшка.
В комнате повисла тишина. Такая плотная, что слышно было, как трещит фитиль в свече.
— Кто в такую погоду стучать может? — побледнела Варвара Петровна, прижав руку к груди. — Может, путник какой сбился?
— В главные двери стучат, кажись, , — тихо добавила Авдотья. — Тихо так. Скребутся, словно…
Петр Ильич крякнул, поднялся, оправил жилет.
— Ерошка! — гаркнул он, зовя лакея. — Ерошка, дьявол тебя побери, где ты? Отвори, погляди, кто там. Да ружье прихвати на всякий случай.
Спустя минуту из передней донесся лязг засова, шум ветра, ворвавшегося в дом, и испуганный вскрик Ерошки. А затем шаги. Не тяжелые, мужские, а легкие, едва слышные. Шлеп, шлеп, будто бы босыми ногами по паркету.
Двери столовой распахнулись. На пороге стояла женщина. Она была одета в странное, ветхое рубище, похожее на саван, местами изодранное. Длинные черные волосы, мокрые от растаявшего снега, висели паклей, закрывая лицо. С одежды капала вода, собираясь в темную лужу. Но самым страшным был холод. Стоило ей войти, как в натопленной комнате стало зябко. Изо рта пошел пар.
— Мир дому сему, — произнесла она.
Голос оказался низким, хриплым, словно горло было забито землей.
Варвара Петровна ахнула и закрыла рот ладонью. Петр Ильич нахмурился, вглядываясь в гостью.
— Кто такова? Откуда? — спросил он, невольно делая шаг назад к камину.
Женщина медленно подняла голову, откинув волосы.
Лицо её было белым, как мел, с синюшными прожилками на висках. Глаза впали, а губы неестественно алые, словно измазанные свежей кровью. Но черты лица… Эти черты были до ужаса знакомы всем присутствующим.
— Не признали, батюшка? — криво усмехнулась гостья, обнажив ряд мелких, острых зубов. — Али забыли Глашу? Крепостную вашу, что прошлой зимой в лесу сгинула?
Варвара Петровна осела на стул, едва не лишившись чувств.
— Глашка… — прошептала она. — Господи Иисусе… Ведь отпевали же… пустую домовину хоронили…
Глаша, а это была она, та самая дворовая девка, которую год назад Петр Ильич в гневе отослал с поручением в соседнее село на ночь глядя, и которая так и не вернулась, сделала шаг вперед. Движения её были ломаными, дерганными, как у марионетки.
— Холодно мне, барыня, — протянула она. — Ой, как холодно в земле сырой лежать без покаяния. Пустите погреться.
— Ерошка! — рявкнул Петр Ильич, бледнея от ярости, смешанной с животным ужасом. — Это что за шутки? Кто пустил эту побирушку? Ерошка!
— Ерошка спит, — спокойно ответила Глаша, и в
