В голове крутился список. Не покупок, не гостей на эфир. Список потерь.
Алекс. Его больше нет. Это факт, который нужно просто принять, как сводку погоды.
Маркус. Жив. Где-то прячется, сукин сын.
Карьера. Смешное слово. Кому нужна «Голос Нации», когда самой нации, возможно, уже не существует?
Каждый пункт списка её жизни был перечёркнут жирной, кровавой чертой. Осталось только одно слово, пульсирующее в висках в такт биению сердца: «Выжить».
Навигатора не было. Смартфон валялся где-то в кювете, бесполезный кусок стекла. Тереза полагалась на свою феноменальную память и смутные, обрывочные указания, которые когда-то, за бокалом виски, хвастливо бросил Маркус, описывая владения своего партнёра.
«Роскошный особняк в георгианском стиле, Тереза. Настоящее поместье, как в „Унесённых ветром“, только с защитой пятого класса. Забор из песчаника, дубовая аллея. Никаких указателей, мы любим приватность. Свернёшь у старой водонапорной башни на грунтовку…»
Она заставляла Гэри сворачивать на всё более узкие и тёмные дороги, ориентируясь по интуиции и скудным ориентирам, выхваченным фарами из темноты. Вот силуэт заброшенной методистской церкви, о которой говорил Маркус, вот ржавый остов трактора в поле. Об этом он ничего не говорил, но трактор был.
Гэри не выдержал тишины. Ему нужно было болтать, чтобы не сойти с ума. Звук собственного голоса стал единственной ниточкой, связывающей его с реальностью, которая рассыпалась на куски.
— Моя Линда… — начал он, и голос его сорвался, скрипнув, , словно ржавая петля. — Она же сегодня собиралась к сестре. В Арлингтон. У сестры день рождения… Сорок пять лет. Они, наверное, торт купили. Шоколадный. Линда любит шоколадный…
Тереза не ответила. Она даже не повернула головы. Ей было плевать на Линду, на сестру и на шоколадный торт. Это были фантомы мёртвого мира.
— А я ей утром сказал, что задержась, — продолжал Гэри, глотая слова. — На объекте трубы прорвало. Она обиделась. Сказала: «Вечно ты со своей работой, Гэри». А я даже не поцеловал её на прощание. Просто хлопнул дверью. Мы ведь, как бы, вроде снова собирались сойтись.
Машина подпрыгнула на колдобине. Гэри судорожно выровнял руль.
— Как думаете, мэм…
Он впервые осмелился посмотреть на неё, ища утешения.
— Может, они успели? Может, в метро спустились? Я слышал, метро глубокое. Там же должны быть убежища, правда? В фильмах всегда показывают…
Тереза медленно перевела на него взгляд. В темноте салона её голубые глаза казались чёрными провалами.
— В Арлингтоне находится Пентагон, Гэри, — произнесла она сухо, без тени сочувствия. — Это цель номер один. Там не то что метро… Там грунт спекся в стекло на глубину в тридцать метров.
Гэри издал звук, похожий на скулеж побитой собаки.
— Зачем вы так… Нельзя же так… Надежда должна быть.
— Надежда — это товар для идиотов, который я продавала каждый вечер в прайм-тайм, — жестко отрезала она. — Сейчас есть только факты. Ты везёшь меня, я даю тебе шанс выжить. Это сделка. Следи за дорогой.
Гэри замолчал, шмыгая носом. Он вытирал слёзы грязным рукавом куртки, размазывая по лицу сопли.
— Мы ведь ничего плохого не делали, — пробормотал он уже тише, словно сам с собой. — Я налоги платил. Кредит за дом выплачивал. В церковь ходил по воскресеньям. Почему они с нами так? Кто это вообще? Русские? Китайцы? Иранцы?
— Какая теперь разница? — снова отвернулась к окну Тереза.
— Разница есть! — вдруг вспылил он, ударив ладонью по рулю. — Должна быть причина! Нельзя просто так взять и… и сжечь всё! У меня дочь в колледже в Бостоне. Джессика. Она на ветеринара учится. Что с Бостоном, мэм? Вы же из новостей, вы всё знаете. Что с Бостоном?
— Заткнись, Гэри, — устало сказала Тереза. — Просто заткнись и экономь топливо.
— Мы точно не заблудились?
Его вспышка гнева угасла так же быстро, как и родилась, сменившись липким страхом. Он посмотрел на приборную панель. Стрелка топлива неумолимо ползла влево., Бензина осталось на треть бака.
— Если мы встанем здесь, в лесу…
— Мы близко, — прозвучали слова Терезы как приказ. — Я узнаю эти холмы. Вон там, справа, должна быть водонапорная башня.
