– Голубчик, что Вы делаете?
Спросил, удивляясь манипуляциями Адамова, профессор.
– Да вот, убираю… больно, – прошептал Адамов и вдруг, не понимая зачем, выкинул навстречу Битюгину открытые ладони своих рук. Из них ударил пучок синих, извивающихся между собой нитей.
Маленький человек ойкнул и, повернувшись лицом к той самой женщине, которую мельком видел Адамов, когда пришел в себя. Растерянно сказал: – Право, словно током ударило! Странно…
– Показалось, Лев Петрович, бывает, – откликнулась женщина, и едва заметная усмешка скользнула по её лицу.
– Не показалась! Нет! Не показалось! Вы видели его пасс рукой? Видели? Но, наткнувшись на усмешку Котовой, Битюгин пробормотал что-то похожее на «да-сс» и выскочил из палаты.
III
Недели через две после травмы Адамова в ординаторской между Труновым и Битюгиным произошел следующий разговор.
– Лев Петрович, – Трунов только что заварил чай и накрыл чайник салфеткой. – Вы обратили внимание на странное пятно на пояснице Адамова? – Он выждал паузу и продолжил: – Я вчера случайно увидел, когда забор спинномозговой жидкости делал.
– Ну? – Битюгин потянулся к чайнику: он любил чай только что настоянный.
– Начал, так выкладывай до конца.
– Дело в том, что пятно необычное, да к тому же, я могу ручаться, его не было на теле Адамова, когда он поступил к нам. По форме напоминает веточку какого-то растения, как будто папоротника, по тону похоже на сильный загар, густого коричневого цвета. Я читал, что такие «узоры» бывают от встреч с НЛО.
– Ты хочешь сказать, что у нас в хирургическом отделении был НЛО?
Битюгин не скрывал своего удивления.
– Ты говорил с Адамовым на эту тему?
– Нет, он еще слаб, да к тому же я не знаю, как повлияют эти расспросы на его самочувствие. Он очень, я бы сказал, драматически переживает гибель жены и сына, а тут я, с расспросами…
– Ну что ж, может, и так. Пойдем, я хочу поглядеть.
Они вошли в палату интенсивной терапии, где лежал Адамов.
– Ну, как голубчик чувствуем себя? Током меня бить будешь, или помилуешь старика? – спросил Битюгин еще с порога и удивился тому, что при входе в палату ощутимо повысился собственный тонус. Хотелось шутить, да и вообще ощущение было такое, словно в старой квартире помыли и протерли окна.
Это изменение в себе требовало от Битюгина самоанализа, как это было с ним всегда, а сейчас он подошел к кровати и присел рядом с Адамовым на табуретку.
– Ну-с, голубчик, давай я тебя посмотрю: прочно ли сшил.
– Сшили-то вы, доктор хорошо, а вот душа… – Адамов не договорил и сделал попытку сесть на кровати.
– Э, нет, нет! – Битюгин легонько надавил на плечо, пресекая попытку сесть.
– С этим повременим, а насчет души… Душа, как сказал классик поэзии, «обязана трудиться», вот пусть и трудится. У нормального человека душа должна болеть.
Мказал и почувствовал в словах фальшь, потому, что его душа, по крайней мере, в эту минуту, не «трудилась», а уж тем более не болела а, напротив, пела, и, как понял Лев Петрович, причиной пения была не кто иная, как Котова.
«А почему, собственно, и нет?» – спросил он себя, привычно помогая Адамову обнажить тело.
– Вот именно, почему бы и нет?
На этот раз вслух произнес Битюгин. Трунов, стоящий рядом с ним, удивленно посмотрел на Льва Петровича, не понимая, к чему относятся эти слова.
– Повернись, голубчик, на бочок, спиной ко мне, – попросил Битюгин, помогая Адамову перевернутся со спины, на бок.
– Вот так, ладненько…
Он провел пальцем по четко выраженному рисунку, переглянулся с Труновым, тот кивнул ему головой.
– Так больно? – он надавил пальцем в центр рисунка.
– Нет, – ответил Адамов и пояснил: – Раньше в этом месте ощущалось жжение.
Он хотел рассказать о своей странной встрече с Ефимом, когда лежал без сознания, но промолчал, потому что не был сам уверен в том, что все это было в реальности. Но поинтересовался:
– А что там?
– Да, ничего, голубчик, видимо, при аварии зашиб нервный узел.
Пройдет, все пройдет, и встанешь, как машина после капитального ремонта. Тебе сколько лет-то? – спросил, хотя знал возраст Адамова.
– Пятьдесят два.
Неожиданно для всех, в том числе и для себя, Битюгин сказал:
– А мне шестьдесят два, а я намереваюсь в этом месяце сыграть свадьбу».
И осекся. Мелькнула и обожгла мысль: «Что за черт! Откуда это?»
– Вы? – переспросил Трунов, удивленный, пожалуй, больше всех.
Лев Петрович взял себя в руки:
– А что? Почему бы и нет? Да и Вы, голубчик, я думаю, недалеки от этого. Вот так, – встал и вышел из палаты, не объясняя ничего Трунову.
Разговор о загадочном рисунке на теле Адамова больше не возобновлялся, хотя Битюгин об этом не забыл. Больше всего Льва Петровича взволновало посещение больного и та эйфория, которая накатила на него.
«Неужели причина подъема моего жизненного тонуса связана с этим пациентом? Разве мало их прошло через мои руки? Почему он?» – Мысль Битюгина все время возвращалась к этому явному, но необъяснимому явлению.
Чтобы убедится в том, что и на самом деле что-то с ним случилось, Битюгин несколько раз заходил к нему в палату и всякий раз явственно ощущал положительное воздействие пациента. Цепкий, приметливый глаз хирурга отметил, что процедурные сестры и санитарки дольше, чем положено, задерживаются около Адамова. Это было не понятно.
И все-таки Лев Петрович ошибался. Ошибка заключалась в его уверенности о «положительной стороне» влияния Адамова на окружающих его людей. Именно эта ошибка привела к тому, что Адамова перевели в общую палату, к тяжелобольным. Своими соображениями на этот счет Битюгин не стал ни с кем делиться, дабы не дать повода к очередным пересудам, что «колобок-то» и вовсе в чепуху верить стал и скоро иконы в отделение вешать начнет.
В палате было пять человек. Надежды Битюгина на благотворное влияние Адамова оправдались, но не совсем так, как он хотел. Действительно, в первые же сутки резко пошли на поправку двое, у двоих все осталось без изменения, а вот один в ту же ночь скончался, хотя никаких, видимых оснований для этого не было. Адамова снова перевели в одноместную палату, а Битюгин глубоко задумался над происшедшим.
* * *
Перед самой выпиской Адамова из больницы, профессор Битюгин женился на Котовой и на какое-то время загадочное действие бывшего пациента на медперсонал и больных, да и на него самого, отошло на второй план. Профессорская квартира была не в пример просторней, чем квартира рядового врача, и Людмила Михайловна переехала к Битюгину и тем самым лишила работы Анну Леонидовну, его соседку, которая прирабатывала тем, что дважды в неделю убирала, как она говорила, «апартаменты профессора».
