— Он был тут не один, — сказал он через некоторое время, когда прошло первое изумление.
— Кажется, еще в печи и на печи кто-то…
С потолка осыпалась штукатурка.
— И на чердаке есть.
— А ну, ты, чудо, вылезай! — приказал молодой существу, и то, задрожав сильнее, начало вылезать из шкафа. — Ты гляди, сволочь, понимает!.. Ты кто такой?
Все с любопытством смотрели на него. Но стоящий рядом с ним молодой милиционер брезгливо поморщился:
— От него воняет, как от дохлой кошки!.. Фу-у…
Вдруг существо коротко рыкнуло и стремительно прыгнуло на грудь молодому. Окружающие опешили. Выкатившимися от изумления глазами они видели, как пасть "рыжего" с сухим щелчком захлопнулась на горле товарища. Они не успели опомниться, как на них, с печи, из печи, дыры в потолке и из окон, с улицы с яростным тихим рычанием стали прыгать такие же рыжие бестии. Они гроздьями висли на людях, впивались в их тела зубами, душили и рвали длинными и когтистыми лапами. В руках одного из милиционеров забил автомат, и длинная очередь скосила нескольких "рыжих", и на них, бьющихся в агонии, тут же налетели собратья, разрывая на куски. Первым повалился молодой, на котором повисло около десятка бестий, и застыл в пыли. Вслед за ним стали падать остальные. Шура успел выстрелить из ракетницы. Красный огонь с оглушительным воем пробил потолок и застрял в стрехе, которая тут же занялась бушующим пламенем. Густой дым от горящего сырого и гнилого дерева выгнал прочь туман. Огонь быстро пожирал дом. Рыжие существа копошились у распростертых на полу тел до последнего, аппетитно чмокая и разрывая с треском мясо и ткань на них, а когда стали обваливаться балки, они выскочили в окна и заметались вокруг дома, поскуливая и несыто облизывая испачканные кровью рыла. Их глаза смотрели на пожар с прежней мольбой и добротой, которая уже ничего не означала…
Еще до того, как речной туман стал наползать на пойменные земли, проникая невесомой плотной вуалью в лесные покровы, чтобы там соединиться с тяжелыми и желтыми болотными туманами, далеко от Чернобыля, от самой Припяти, а тем более от хуторов Слывян и Заруба, тревожно дремлющих своими разрушенными мирами под изумрудной лесной крышей, далеко от всего, в глухих чащобах левого берега реки Припять, за непроходимой полосой клокочущих газами болот, там, где редко ступала нога человека и бытие леса представлялось диким и вечным… в этих местах что-то происходило. В Киеве дежурный Оперативного отдела МВД еще не успел дописать доклад своему министру о том, что женщины, возмутительницы спокойствия на Лысой горе, "пропали в неизвестном направлении" (он еще подумал, что, мол, как это вообще было возможно при таком скоплении свидетелей и спецназовцев! Преступная халатность какая-то!), когда над черным и плотным ковром леса, в ослепленной светом гигантской луны ночной выси, небо расчертили тонкие волоски падающих звезд. Их были сотни. Возле самых верхушек сосен "звезды" притормаживали свое стремительное падение, и, превратившись в обнаженных женщин, летели, даже скользили по воздуху меж стволов деревьев, вниз и садились на влажную, мшистую и ласковую лесную траву. Лес сразу загорелся изнутри ровными сине-белыми огнями, которые своим загадочным огнем освещали женщинам дорогу, и наполнился веселым гомоном и журчанием веселых женских голосов. Они падали на траву и катались по ней, купаясь в теплой и свежей ночной росе. Они были счастливы, и их радостный смех звенел струнами в уже неуверенной лесной тишине. Искупавшись, женщины вновь взлетели в воздух, но не поднялись выше древесных крон, а неторопливо полетели по лесу, с легким воздушным шумом лавируя между стволами деревьев, управляя своими чудесными огнями, чтобы можно было видеть в темноте как можно дальше окрест.
Совершив шабаш на Лысой горе в столице, киевские ведьмы, разные — молодые и старые, девочки и девушки… летели туда, где предстояло провести заключительный этап того, что было начато в Киеве на берегу Днепра. Летели и колдовали, подчиняясь неосознанному душевному порыву, скрытой части своей натуры, своей природе, данной с рождения, но неопределенной в жизни, подчинялись ей, как загадочному зову судьбы, как чужой воле. И были безмерно счастливы от этого.
Огни ведьм загорелись ярче, когда их воздушная армада встретилась с туманом, от которого сильно пахло речной гнилью. Свет разрывал и закручивал туманную рвань, рассеивал ее, очищая путь. Под ведьмами лесной мир был уже не спокоен. Тени бежали вслед летящим женщинам, шелестя внизу по влажной траве, молодому папоротнику, редко треща сухим валежником, и с глухим рычанием прыгали, намереваясь ухватиться зубами за мягкие и живые тела женщин. Когда огни приникали к земле, освещали эти тени, можно было увидеть бегущие поджарые тела рыжих хвостатых существ. Они жадно облизывались и ловили своими глазами, полными ласки и доброты, отражение огней. Их поджарые тела, покрытые редкой, но длинной рыжей шерстью, в беге легко преодолевали все препятствия. Бежали они на четвереньках, по-собачьи закидывая вперед задние ноги, взрывая длинными когтями опавшую хвою. Вурдалаков гнал голод и ненависть к жизни, коей обладали женщины, и в добром свечении их глаз таилась ледяная злоба. Но они не могли напасть на ведьм, достать их, растерзать их тела, нализаться их крови. Женщины, словно забавлялись с вурдалаками, иногда соскальзывая почти к самой земле, сбивая в кучу стаю вурдалаков, которые бросались друга на друга в борьбе за добычу, но жертва со смехом легко взмывала в спасительную высоту; либо летели по воздуху, протягивая навстречу алчущим и зловонным пастям то руки, то ноги, дразня чудовищ. Это была игра, и каждый промах, пустое щелканье зубов сопровождалось дразнящим и звонким женским смехом.
Сверху, с тонкими, едва различимыми стонами и плачущими всхлипами на ведьм сыпались еще тени. Промахиваясь, они с громкими рыданиями и стенаниями вновь запрыгивали на деревья, чтобы, хныча, стремительно перепрыгивать со ствола на ствол, преследуя недостижимую жертву, и снова промахнуться в броске. Когда тени пролетали мимо огней, с молниеносной быстротой свет вырисовывал из темноты их тела, такие же тонкие, женские и прекрасные, но только совершенством форм, но не цветом кожи, синеву которой не мог разбить даже колдовской огонь. Это мавки, зловещие жительницы ночных крон, старались утолить свой вечный голод, жажду человеческой свежей крови. Но странные, неуязвимые жертвы попались им этой ночью. Ведьмы, как казалось, даже не обращали внимания на мавок, только в самый последний момент, когда прыгнувшая с дерева дьяволица должна была вот-вот получить долгожданную награду за старание в охоте, немного отворачивали в сторону и ленивым взглядом провожали позорное падение мавок, продолжая забавляться игрой с "гончими псами", вурдалаками, которые мчались и мчались по земле, не зная устали.
