— Где я? — сказал он, и даже не сказал, а глухо, зачарованно простонал.
— Ты со мной, — ответил все тот же ласковый и одновременно отчужденный голос Анны. — Не бойся, я буду с тобой.
Это было сказано так, словно это была единственная и последняя возможность убедить безнадежно больного человека в скором выздоровлении. И ощущение скорого счастья стало как будто ближе. Александр не только чувствовал его приближение, но и даже через закрытые веки видел его свет: где-то снизу, разгораясь с каждым последующим мгновением падения, бил свет и вскоре он стал настолько сильным, что растворил веки, наполнив их розово-золотым блеском до той степени, что стал вливаться в сознание.
— Ты будешь со мной, — на выдохе вырвалось у него. — Ты будешь со мной всегда?
Последнюю фразу он прокричал, уже погружаясь в упругое, но ласковое золото загадочного, но долгожданного свечения. В самое его ядро.
— Ты будешь всегда со мной?
И в его крике было требование. Подчиняясь чужой и могущественной воле, он почувствовал свою собственную, которая зверем, учуявшим свободу, рвала все оковы, чтобы стать свободной и не менее могущественной. Мгновение счастья наступило… Нет, оно обвалилось на Александра, опрокинулось светом из-под ног и накрыло его полнотой и бесконечной радостью. Он закричал, выдыхая из груди весь воздух, чтобы наполнить ее вздохом нового, но насыщенного до предела счастьем. Это было ощущение полноты могущества и равности с кем-то, кто если и был велик, то только потому, что был невидим. Он мог быть невидимым, но его сила уже принадлежала человеку. Еще раз вздохнув как можно глубже, пьянея от распирающего грудь воздуха, Саша закричал, переходя от необыкновенной, предельно возможной радости, на переливы и визг… И это был крик дикаря, победившего доисторического дракона.
Ее рук уже не было на его груди. Они не были ему нужны. Он мог обойтись без них, а своими мог помочь кому угодно, и даже не руками, а единственной силой мысли. Думалось, что только пожелай, только подумай и толкни эту мысль, и где-то взлетит в воздух мост, небоскреб, рухнет небо, или, наоборот, зацветут деревья, зазеленеют луга, заржавеет оружие, разлезется, словно от гнили, военное обмундирование, превращая могущественных генералов в жалких карликов с выпяченными круглыми животами. Чья у него была сила? Ему не нужен был ответ, ему не нужен был ничей совет. Он стала самим…
— Ты будешь со мной! — уже сквозь смех своего могущества кричал он.
— Открой глаза, — прозвучал ее голос, но для него он был сейчас далек, словно звучал из дали, и докатывался до его слуха едва слышимым шепотом. И эта даль заставила его дрогнуть. Он имел могущество, силу, но с ее обретением отдалился от той, благодаря которой он стал таким счастливым и таким всемогущим. И к его силе стал примешиваться страх утраты.
— Я… я… я, — уже захлебываясь, уже не имея сил кричать, раздавленный собственным могуществом, старался произнести он. И, вдруг, напрягшись, произнес: — Я не хочу тебя терять. — Стало легче дышать. Покой разлился по телу, и Александр сказал: — Ты далеко, но я не хочу тебя терять. Где ты?.. Где?
Открой глаза.
Голос Анны прозвучал совсем рядом и с радостью, как голос матери, которая нашла потерявшегося ребенка. И для него он явился первым указателем пути к только что потерянному счастью.
Он открыл глаза…
Ее не было видно, но Александр чувствовал ее близость, как человек чувствует дыхание любимого рядом с собой в темноте.
Это была не светлица, даже не хутор. Это было совершенно другое место, ему незнакомое.
Он стоял на высоком холме, который одиноко возвышался над безжизненной пустыней, земля которой парила, растекалась в пространстве раскаленным воздухом. Под ногами была горячая, покрытая густой сетью глубоких трещин черная земля. Высь была мертвой, выжженной огромных размеров светилом, которое было настолько низко над землей, что можно было рассмотреть на его поверхности аляповатые черные пятна и взвивающиеся на сотни тысяч километров в высоту языки протуберанцев. Это было солнце. СОЛНЦЕ-УБИЙЦА.
На холме, рядом с обнаженным странником, коим был сам Александр, способный видеть себя со стороны, стоял огромный дуб. Ствол дерева был необъятен и высота недосягаема. Возможно его размеры и позволили ему выстоять в этом испепеляющем аду, и при полном безветрии бумажно шелестеть сухой безжизненной листвой.
— Ты видишь? — спросил голос невидимой Анны.
Саша закружился на месте, надеясь, что увидит ее. Но никого не было рядом ни на холме, ни у его подножия. Только растерянный странник, мертвый гигант дуб и вливающаяся в пыльный горизонт пустыня. Ни ветра, ни тени, даже под дубом, ни шороха, ничего, только пустота царства смерти и зноя.
— Ты видишь? — словно из воздуха рожденный, затаенно спросил голос женщины, которая оставалась по-прежнему невидимой, но была где-то рядом.
— Нет, — совершенно растерявшись ответил он.
— Ты видишь? — голос женщины зазвучал громче, злее.
— Нет, — в тон ему ответил Александр.
— Ты видишь? — уже в ярости кричала она, и молила: — Ты должен видеть!
— Я тебя не вижу! — не менее яростно воскликнул он. — Где ты, ведьма? Где? Я хочу тебя видеть.
— Не меня, — устало выдохнула она. — Ты видишь?
Он еще раз осмотрелся. Все было, как и прежде: дуб, сопка, пустыня и солнце…
— Зачем здесь дуб?
Этот вопрос молнией пронзил его мозг. Великан никак не вписывался в этот безжизненный ландшафт. Его не должно быть здесь. Он чужой.
— Да, я вижу! — Радость вернулась к Александру, а вместе с ней и могущество, с которым он попал в этом мир.
— Выбор, — произнес голос. И в нем была тоскующая обреченность. — Ты должен сделать его. СДЕЛАЙ!!!
Ее последний вскрик был материальным. Он толкнул Александра с дубу с каким-то пренебрежением, как толкают школьники своего слабого и беспомощного одноклассника. В душе Саши вспыхнула тлеющей искрой обида, но тут же она была раздута до ревущего реактивного огня гордостью: его, всемогущего, всесильного и непобедимого, толкают, как бродячего пса!..
Он закричал, и его крик стал ревом разъяренного чудовища. Земля под ногами задрожала и подернулась пыльной вуалью. Ненависть горела в душе Александра, и он направил ее на могучего великана, на дуб.
Он даже не прикоснулся к нему. В этом не было необходимости, когда сила была в одной только мысли. Дерево-великан затрещало и застонало, закачалось и стало выпирать из земли своими толстыми витыми корнями, готовое вот-вот рухнуть, как сломленный стебель травы, но вдруг все остановилось, и дуб ухнул на место, осыпаясь твердой и жесткой листвой.
