Рассказ «Среди мертвецов» был впервые опубликован в журнале «OUI» в июле 1982 года.
Среди мертвецов ( ] одним из ходячих мертвецов, новичком, так и не сумевшим приспособиться к жуткой лагерной жизни.
— Помощь нужна? — тихо спросил Брукман.
Вернеке поднял на него испуганный взгляд и прикрыл рот рукой, словно давая Брукману знак молчать.
Однако Брукман был уверен, что заметил размазанную по губам Вернеке кровь.
— Что с этим «мусульманином»? Жив? — (Вернеке часто рисковал жизнью, спасая кого-то из своего барака. Но рисковать из-за «мусульманина»?) — Что случилось?
— Убирайся.
«Ладно, — подумал Брукман. — Лучше не трогать его. Бледный он какой-то, а вдруг тиф? Охранники немало над ним поизмывались, а Вернеке старше всех в рабочей команде. Пусть немного посидит, отдохнет. Только вот кровь…»
— Эй ты, чем занимаешься? — крикнул Брукману молодой охранник-эсэсовец.
Брукман поднял камень и, словно не слыша окрика, двинулся в сторону от канавы, к ржавой коричневой вагонетке на рельсах, которые вели к ограде из колючей проволоки. Стоило попытаться отвлечь внимание охранника от Вернеке.
Однако охранник крикнул снова, требуя остановиться.
— Что, отдохнуть решил? — спросил он, и Брукман напрягся в ожидании удара.
Охранник был новый, аккуратно и чисто одетый — и никто не знал, чего от него ждать. Он подошел к канаве и, увидев Вернеке и «мусульманина», сказал:
— Ага, значит, твой дружок решил позаботиться о больном.
Охранник пошел к канаве и дал знак Брукману, чтобы тот следовал за ним.
Брукман понял, что совершил непростительный поступок — подвел Вернеке, и выругался про себя. Он достаточно долго пробыл в лагере, чтобы держать язык за зубами.
Охранник с силой пнул Вернеке под ребра.
— Погрузи этого «мусульманина» в вагонетку. Ну!
Он снова пнул Вернеке, словно спохватившись. Вернеке застонал, но поднялся.
— Помоги ему погрузить «мусульманина» в вагонетку, — сказал охранник Брукману, после чего улыбнулся и очертил в воздухе круг — символ дыма, поднимавшегося из высоких серых труб у них за спиной.
«Мусульманину» предстояло в течение ближайшего часа оказаться в печи, и его пепел вскоре поплывет в горячем застоявшемся воздухе, словно частички его души.
Вернеке толкнул «мусульманина» ногой. Охранник усмехнулся, махнул другому наблюдавшему за ними охраннику и отошел на несколько шагов, уперев руки в бока.
— Давай, дохляк, вставай, или умрешь в печи, — прошептал Вернеке, пытаясь поставить того на ноги.
Брукман поддержал шатающегося «мусульманина», который начал тихо стонать. Вернеке с силой ударил его по щеке.
— Хочешь жить, «мусульманин»? Хочешь снова увидеть свою семью, ощутить прикосновение женщины, почувствовать запах свежескошенной травы? Тогда шевелись!
«Мусульманин», волоча ноги, с трудом шагнул вперед между Вернеке и Брукманом.
— Ты мертвец, «мусульманин», — подгонял его Вернеке. — Такой же мертвец, как твои отец и мать, такой же мертвец, как твоя ненаглядная жена, если она вообще у тебя была. Мертвец!
«Мусульманин» застонал, покачал головой и прошептал;
— Не мертвец… моя жена…
Вдоль трех стен барака тянулись голые деревянные нары шириной в фут, на которых спали люди, без одеял и матрасов. Зарешеченное окно в северной стене едва пропускало внутрь яркий свет прожекторов, превращавших царившую снаружи ночь в мертвенное подобие дня. Лишь внутри барака действительно была ночь.
— Знаете, что сегодня за вечер, друзья? — спросил Вернеке.
Он сидел в дальнем углу барака рядом с Йозефом, который с каждым часом все больше снова превращался в «мусульманина». В свете окна и электрической лампочки щеки Вернеке казались еще более ввалившимися, глаза глубоко запали, от носа к уголкам тонких губ шли глубокие складки. За то время, пока Брукман его знал, его черные волосы успели основательно поредеть. Он был очень высок, почти метр девяносто, из-за чего выделялся в толпе, что в лагере смерти представляло немалую опасность. Однако у Вернеке имелись свои тайные способы смешиваться с толпой и становиться невидимым.
— Нет, ты расскажи нам, что сегодня за вечер, — сказал старый сумасшедший Боме.
То, что подобным Боме удавалось остаться в живых, казалось чудом — или, как полагал Брукман, свидетельством существования таких, как Вернеке, каким-то образом находивших силы помочь выжить другим.
— Песах,[81] — сказал Вернеке.
— Откуда он знает? — пробормотал кто-то, хотя это было совершенно неважно — он просто знал и все, даже если календарь показывал совсем другой день. В тускло освещенном бараке наступил Песах, праздник свободы, время благодарения.
