картине, ткнул пальцем в здоровенного мужика за девушкой и сказал:
– Это я, Саш.
– Совсем нет, – только и нашелся что ответить журналист. – Вообще не похож.
– Да, Постников, ну, художник этот, он же не знал, как я выгляжу. Но он нарисовал меня. Я был там, Саня, я спал с ней, и она родила от меня двенадцать детей…
Пашка осекся. Во время своего безумного монолога он повысил голос, и издали послышалось тактичное покашливание. Старушка вежливо удалилась, когда пришел Саня, только задержала на нем взгляд дольше обычного. Ему она вроде бы тоже показалась знакомой, но имя так и не всплыло. Уже уходя, она попросила их ничего не трогать, поскольку это все-таки музей, и говорить шепотом – раз уж это еще и библиотека. Сейчас она давала понять, что мужчины расшумелись, и это ей не нравится. Видимо, то, что они были единственными посетителями музея-библиотеки, ее не волновало: правила есть правила.
Саня попытался осмыслить сказанное Пашкой:
– Стоп, погоди. Ты сейчас про ту голую девицу? Это типа она тебе двенадцать детей родила?
Пашка кивнул и наконец перевел взгляд на собеседника:
– Знаю, это как полная чушь звучит, но… Вчера я пошел еще раз с ней увидеться. И она привела меня… в одно место, и мы…
Пашка вздохнул, провел рукой по испачканному грязью лицу и попытался объясниться еще раз. И если сначала Саня считал его слова просто чушью, то ближе к концу монолога всерьез заволновался. Внутри Пашкиного бреда выстраивалась какая-то внутренняя логика, и хуже всего – он отчаянно верил в то, что говорил. Это уже не бормотание ерунды от усталости, это… Это было ужасно похоже на сумасшествие.
И видимо, взглядом Саня выдал себя, потому что Пашка осекся и посмотрел на него как-то жалобно, чуть ли не по-детски:
– Сань, я понимаю, как это звучит. Но… она мне такое показала…
Саня растерялся. Хотелось надавать Пашке пощечин и привести в чувство.
– Паш… я не знаю, что с тобой ночью произошло, но… шусы тут ни при чем. Они уж вымерли все. Ты приперся сюда, увидел картину, тебя перемкнуло…
– Я пришел сюда, потому что понял: она одна из шусов! Когда она меня туда привела, к племени, у них были луки, и они точь-в-точь как эти вон. – Пашка махнул рукой на экспозицию – там висела пара образцов оружия шусов, не лучших, надо сказать, но типичных для этого народа. – А я вспомнил, мы когда у Богданова были, там такой же висел. Я еще после… ну, того, как он застрелился и мы из колонии шли, пошутил, помнишь? Ну, взбодрить нас хотел. Мол, ладно он из пистолета это сделал, а прикинь, как бы мы офигели, если бы он самоубился этим луком своим индейским.
– И тогда я тебе сказал, что это никакой не индейский лук. А лук шусов.
– У тех людей, что пели нам, – у них были такие же.
– И поэтому ты пошел сюда… Паш…
– Знаю, Сань! Но это правда. Я вроде как муж этой их колдуньи, или кто она там.
Саня попытался казаться спокойным, но едва ли не вся сила воли уходила на то, чтобы не отступить от Пашки хотя бы на пару шагов. Здоровяк, сошедший с ума, черт его знает, что он мог выкинуть в следующую секунду.
– Паш. – Саня пытался говорить мягко, но не настолько, чтобы это взбесило фотографа. – Тебе бы прилечь отдохнуть.
На мгновение Сане показалось, что Паша сейчас его ударит. Но тот только хмыкнул и отвернулся, отрицательно качая головой.
– Кхм, мне с час назад Михалыч звонил… – Саня быстро прикинул, что вываливать на собеседника новость о смерти своей матери не стоит. Не сейчас. – Короче, он решает вопрос, нас вот-вот выпустить отсюда должны. Скорее всего, уже сегодня.
Пашка выдохнул и просиял. Даже взгляд стал нормальным.
– Это хорошо, – сказал Пашка. – Надо уезжать отсюда. Не знаю, чего тут творится, но… Это какая-то хрень. Хочу оказаться далеко и забыть это все, как страшный сон.
Саня улыбнулся в ответ. Паника улеглась: Пашка вернулся. Что бы ему ни привиделось там, он в порядке. Или будет – как только они уедут.
– Ладно, пойду хоть умоюсь, переоденусь.
– Иди, – согласился Саня.
Но Пашка вопросительно посмотрел на него:
– А ты куда собираешься?
Саня не хотел говорить: Пашка уже вчера был против того, чтобы продолжать расследование. А сегодня тревожить его не хотелось вовсе.
– Да никуда, собственно…
– Ты сказал «иди», а не «пойдем». Ты куда-то намылился. А раз скрываешь, то, видимо… Сань, твою мать!
– Да я ничего, в общем-то…
На этот раз Пашка закричал, игнорируя все вежливые покашливания старушки:
– Михалыч, значит, там пытается вытащить нас отсюда! А ты собираешься сделать все, чтобы у этого гада из ФСБ был повод нас тут похоронить. Ты серьезно?
– Слушай, у меня все под контролем. – Саня и сам не заметил, как начал повышать голос в ответ. – Я вообще, считай, сейчас не под Богданова копаю. У меня тут отец служил в полиции. У него было двое напарников. Один – это отец Генки, он умер уже, а второй… помню только, что звали его Кирилл.
– Кирилл Олегович Стяжкин, – произнес вкрадчивый голос.
Саня обернулся. Женщина смотрела на него удивленно:
– А я еще увидела тебя, думаю, лицо какое-то знакомое. Кузнецов, да? Не помнишь меня?
Саня отрицательно покачал головой:
– Простите, я вообще мало что помню…
– Ну, неудивительно, – сказала она.
Саня напрягся:
– Это почему же?
Она пожала плечами, сняла очки с носа и аккуратно протерла носовым платком:
– Ну как же… Ты же маленький был совсем. Вас каждый год к нам сюда, в музей, приводили, с детского сада еще. Ну и так, на улице, мы с тобой, конечно, тоже сталкивались, но… да уж больно ты был маленький еще. А родителей твоих я хорошо помню… Папу особенно, он же тут, в здании напротив, работал. Да, жуткая трагедия, конечно, с вами случилась, в духе Эдгара Аллана По, если позволишь. И так и не нашли же никого.
Саня вопросительно поднял бровь:
– Что? Кого не нашли?
Старушка удивленно посмотрела в ответ:
– Кого-кого… Убийцу твоего папы.
У Сани застучало в висках.
– Убийцу? Нет, погодите, он же… Я думал… Ничего не понимаю.
Старушка повернулась к Пашке, будто искала у него поддержки, мол, ну ты-то объясни! Саня же пытался сложить пазл: отец мертв – это он знал, но… Почему он мертв? Саню как будто в ледяную воду опустили. Он не имел ни малейшего понятия, что именно произошло. Мозг блокировал это… Когда
