фейерверки.
Они аккуратно сложили четыре ноги и два сердца. Это было похоже на витрину мини-маркета.
Лионель, комик, импровизировал небольшой номер. Уже улыбаясь, Сэм отступил назад, увлекая двух партнеров к задней стене. Шут полетел за баннером L'Arrache-Cœur и повесил его на плечо, имитируя Мисс Францию. Он приклеил тонкий соломинку за ухом вместо ручки, а затем спрятался за своим стендом.
— Дамы и господа! Кто хочет хорошую ветчину!
Посмотрите, какая свежесть, стопроцентная французская, здесь нет коров, больных коровьим бешенством!
Раздался сдержанный смех. Лионель, повысив голос, замахал руками, как это делают торговцы.
— Да, вы, мадам! (он указал на Ромуальда) Почувствуйте это! У вас есть выбор! Что вы предпочитаете?
Пристав, адвокат? Нет, мадам, я не сказал адвокат, я сказал А-Д-В-О-К-А-Т-А! Вы немного тугодумны, мадам! Хотите, я вам это устрою?
Еще более громкий смех раздался на панелях и в стогах сена. Забавный актер продолжил с еще большим энтузиазмом, зажимая нос, чтобы имитировать голос пожилой дамы.
— Посмотрите на эти окорока! Она, должно быть, была неплохой адвокаткой! Посмотрите на этот жирный кусок! Он сочится, как задница свиньи! Но он вкусный! Попробуйте, мадам, прежде чем делать такое выражение лица! Эй, не уходите!
Мадам! Мадам!
Он завершил короткое представление поклоном, пора было садиться за стол. Соучастники вытерли слезы, и наконец Сэм, все еще подавленный, вмешался.
— Господа, перед нами женщина, и мы впервые будем ее есть. Да, она выглядит немного толстенькой, но на самом деле она не должна быть плохой! Приятного аппетита!
10
Уоррен не мог заснуть. Он лежал, положив руки за голову в качестве подушки, и смотрел в бетонное небо. Два охранника смотрели ночные передачи, и звук алкоголя, стекающего по их горлу, раздавался тонким капельками по сине-кремовой плитке.
— Эй, Уоллес! Смотри, ты знаменит! — залаял один из дежурных пьяниц.
Уоррен поднял голову. Это был полуночный выпуск.
К счастью, на протяжении всего репортажа его имя не произносилось, и его лицо не показывали. В конце концов, инспектор обещал ему это. Он вернулся в исходное положение, предпочитая слушать, как в его голове скачут крепкие камаргские лошади. С развевающимися гривами он видел, как они скачут по бесконечным девственным пляжам с белым песком, а затем устремляются к горизонту, рядом с великолепным розовым солнцем, разделённым пополам индиговым морем.
— Эй, Уоллес! Куда ты дел свои ноги? Играешь в микадо?
Второй дурак хихикнул, как индюк. Уоррен не шелохнулся, ошеломленный такой глупостью. О чем он думал? Ах да... С пеной у рта лошади исчезали, уносимые солнцем, которое пылало в волнах, окрашенных в красный, желтый и черный цвета, за улыбающимся горизонтом. Он больше не видел их, но все еще слышал четырехтактный стук их копыт по влажной и теплой земле.
Свобода звала их туда, в место, известное только им.
Они...
В его голове взорвалась бомба. Через решетку охранник разбил ему о косяк черепа пустую бутылку вина.
— Ну как, ублюдок, каково это — получить такой удар по морде? — прорычал более крепкий из двух. Больно, кусок дерьма? Не жалуйся, это же не булыжник!
Палач выскреб из горла все, что там было, — смолу и мусор, — и плюнул ему в волосы густой, горячей сопливой слюной. Она даже не стекала. На лице другого охранника расцвела улыбка, как на шарманке.
— Убери это, сукин сын! И я не хочу видеть ни одного кусочка, понял? Или я тебе морду набью, и даже твоя мать тебя не узнает!
Показав свой выбитый зуб, Уоррен уставился на него. Зритель подумал, что у него глупая улыбка и он издевается над ним, тем более что Уоррен добавил замечание, которое привело его в состояние абсолютной злобы.
— Моя мать умерла! Оставь ее в покое!
— Да он еще и издевается надо мной!! Бифф, дай мне ключ! Ты покойник, кусок дерьма!!!
Видя, что шутка обернулась плохо, простак побледнел.
— Ты... Ты уверен?
— Да, я надеру этому дерьму задницу! Он это заслужил, нет? Что думает жюри?
Простак колебался, но все же протянул ему ключи.
— Жюри считает, что да!
— Нет, сэр, пожалуйста! — крикнул Уоррен, закрывая лицо руками. Отпустите меня! Простите, я не хотел вас обидеть!
— Обидеть! Обидеть! Видели, как хорошо говорит этот ублюдок, этот пожиратель сердец? Оскорбить меня!! Встань, руки вдоль тела!!!
Уоррен, окаменевший и покрытый алкогольными брызгами, не шевелился. Он получил первый сильный удар по бедру.
— Хаааа!! Ноон, перестань!!
— Бифф, держи его сзади!!
Раб с запахом перезрелого винограда схватил его, обхватив рукой шею. Палач поднял дубинку за его головой, а затем пять раз ударил его по почкам, сверкая глазами.
— Ублюдок, ублюдок, ублюдок!!!
Уоррен рухнул, сломанный пополам. Страж бил все сильнее и сильнее. Его зубы почти стали острыми, верхние впивались в нижние, как две части крокодиловых челюстей.
— Хватит, отпусти его! Ты его доконаешь! Он получил свое, отпусти его!
Красный, как вишня, избивающий поднял свою кепку и нанес последний удар ногой в живот лежащего Уоррена. Затем он медленно повернул ключ, прежде чем опуститься, положив ноги на стол, перед маленьким экраном. Пять секунд спустя он смеялся, как дурак, перед повторной трансляцией «Мистера Бина.
Лошади больше не скакали, он отпустил их, и теперь они были далеко, слишком далеко...
11
Если бы обычно великолепный Сенлис имел душу, он бы стыдился того, во что он превратился: свалкой для сенсационных журналистов. Колония американских папарацци обосновалась вокруг дома судебного пристава, а семь японских туристов, специально приехавших из Парижа, бомбардировали фотографиями безликие стены и едва запачканный асфальт.
Мулен бродил внутри уже больше часа.
— Но что они делают? — спросил инспектор, удивленный внушительной толпой.
— Японцы? Не знаю. Наверное, они знают о серийном убийце. Они увозят сувениры! Подумайте только! Асфальт, это же круто!
— А кто эти американцы у входа? — спросил он, просунув голову между двойными шторами.
— Это Channel One. Они обожают все эти ужасы. Даже там они никогда такого не видели. Вы только представьте, они приехали сюда! Они заполонили отели и требуют бекон на завтрак!
Все эти убийства, которые следуют одно за другим с такой скоростью! Сейчас мы имеем два трупа в день, вы себе представляете?
— Два трупа в день... Один здесь, один в Шартре... Два человека, два невинных... Одно можно сказать наверняка: Уоллес здесь ни при чем.
В глубине души Шарко испытывал симпатию к Уоррену. Этот бедный человек казался искренним, хотя
