сохранились, и, что странно, те же самые, на тех же уровнях. Это уже попахивало безумием: ведь оборудование, считай, было другое! Ошибка должна была либо усилиться, либо ослабнуть, но не могла быть такой же, как десять лет назад, когда мерили, можно сказать, совсем другими аппаратами.
А потом Галя умерла, и Алексею Андреевичу стало фиолетово и на фон, и на физику в целом. Он почти полгода не появлялся в НИИ, думал даже, что его оттуда уже уволили. Только в этот момент там было не до него. Союз распался, и все в стране начало кардинально меняться. Включая родной для старого ученого институт.
Абрамову позвонил незнакомый человек, представившийся новым директором НИИ, где Алексей Андреевич проработал всю жизнь. И радостно сообщил, что среди прочих счастливчиков его, Абрамова, было решено оставить в кадрах. Так ученый узнал, что его отсутствия на работе никто и не заметил.
Институт в этот момент был под стать самому Алексею Андреевичу: бледная тень самого себя. Большая часть оборудования распродана, а все возможные квадратные метры пытались сдать в аренду. Хоть под магазины, хоть под бордель – лишь бы платили. По пустым коридорам изредка бродили ученые и лаборанты – не больше одной десятой от персонала, остальные потеряли работу. Но и те, что остались, не знали, куда себя деть. Новая дирекция, имевшая к науке весьма отдаленное отношение, пела про какое-то самообеспечение, про коммерческие направления и подобную ерунду. Это им-то, людям, занимающимся фундаментальными исследованиями. Которые потому и не называются прикладными, что конвертировать их в валюту никак невозможно.
Абрамов думал все бросить: продать квартиру и доживать жизнь на даче. Ухаживать за яблонями, которые когда-то посадила Галя и которые она так любила. Растить помидоры и огурцы в теплице, о которой жена долго мечтала, а он однажды возьми да и построй ей сюрпризом. Ходить на речку, где молодыми купались с ней нагишом. Ну и ждать, когда его срок выйдет и он наконец снова встретится с Галей. Если оно, конечно, так бывает. Если люди, даже умерев, не исчезают совсем уж полностью, во что он отчаянно хотел верить.
И тут Абрамову на глаза попалась статья в очередном западном журнале. И эта статья изменила все.
Физики из Брюсселя описывали некоторые интересные оптические эффекты, возникавшие при переходе света через разные среды. Для Алексея Андреевича это было ерундой – они такие же эффекты в своем НИИ еще лет пять назад обнаружили, подтвердили и даже объяснить смогли. Странно было вот что: при некоторых экспериментах, которые эти эффекты обнаруживают, в Черметском НИИ наблюдали свой ненавистный фон. А вот в Брюсселе его не видели. А должны были! Потому что работали они на том самом оборудовании, которое продали им немецкие коллеги, когда Восточная Германия объединилась с Западной.
Это навело Абрамова на мысль: проблема не в аппаратуре. Проблема в месте.
Мысль на самом деле не такая уж тривиальная. Универсальность – один из принципов физики. Телефон, выскользнувший из кривых рук, упадет по направлению к центру масс, где бы эти руки в данный момент ни находились: хоть в Европе, хоть в Азии, хоть даже на Марсе. Свет должен был вести себя одинаково и в Черметске, и в Массачусетсе, и в Брюсселе. Но не вел.
Когда у себя дома Алексей Андреевич повторял один из экспериментов, регулярно дающих фон, то был уверен, что получит ровно те же результаты, что и на работе. Даже если дело было в месте. Потому что расстояние от НИИ до его квартирки на третьем этаже хрущевки было не больше пяти километров. Но аппаратура выдала такое, что Абрамов заорал отборным матом, а это было для него совсем нетипично.
Фон значительно усилился. На стекле, через которое прошел луч, образовалась едва видимая ломаная спираль.
А еще в тот поздний вечер Абрамов в последний раз назвал это явление фоном и стал говорить о нем исключительно как о потоке. Потому что, усиленный, этот сигнал произвел на него удивительный эффект. Он почувствовал за ним нечто, испытал совершенно мистическое ощущение присутствия. Дом перестал пустовать. Впервые за много месяцев его жена будто была рядом.
Для ученого уровня Абрамова вычислить, где поток станет еще сильнее, было делом даже не техники, а рефлекса. Он сел, накидал вычисления на краях попавшейся под руку газеты и определил направление и расстояние.
Построенное в стиле советского брутализма и почти лишенное окон здание НИИ находилось в центре Черметска, а хрущевка, в которой жил Абрамов, – на юго-восточной окраине города. В ста пятидесяти километрах по тому же направлению находился поселок Тихое. Именно там поток и оказался наиболее сильным.
Почему так, чем это место отличалось от прочих, сколько еще таких мест на Земле – все эти вопросы Абрамов отложил на потом, для него они важны не были.
Когда Алексей Андреевич приехал туда и вечером впервые запустил установку в своем гостиничном номере, это разделило его жизнь на до и после. Тут я передам слово самому ученому, процитировав его дневник.
«Ощущения, испытанные мною, не можно было сравнить ни с чем, что я осязал своими чувствами когда-либо ранее. Едва я запустил процесс и должным образом настроенный луч коснулся тщательно протертого мною, избавленного от любого несовершенства стекла, как на его поверхности я тут же увидел уже знакомую мне спираль, построенную из линий неправильной длины. Сознание мое еще успело мысленно коснуться этой спирали: а все же отчего она появляется? Что за странный оптический казус, слишком уж сложный, чтобы иметь естественное происхождение? Но додумать этой мысли я уже был не способен, поскольку начался поток.
Душа моя словно воспряла над машиною миропорядка: я охватил собою всего себя, от младенческого детства до текущего дня. И все мои радости и печали были во мне, и все дни, что Галя была рядом и любила меня. И я чувствовал ее не только своею памятью – она пришла ко мне оттуда, из потока. И я потянулся к ней и осознал, что у потока есть источник. Эдем, который я пусть еще и не мог разглядеть подробно и явственно, но который издали блистал для меня переливами чудных красок. И там, в Эдеме, я своей душою смог осязать и их. А они – меня. Как и их дом, я еще не умел разглядеть этих безусловно разумных творений, но восторг уже переполнял меня: мне свезло еще при жизни повстречать ангелов Господних».
Следующие два года Абрамов жил в Тихом, полностью посвящая себя исследованию потока. Он хотел усилить его настолько,
