покупать новый специально, однако в ящике с мелочовкой нашелся какой-то глазок. Он был подозрительно похож на тот, который был у Руженцева, но ведь это не мог быть он! Как бы эта вещь оказалась у меня дома?
На выходных я занимался мелким ремонтом, заодно и глазок вкрутил в дверь. Он подошел как влитой. И сквозь него не было видно никаких призраков – я проверил.
Но позже случилось худо.
Мы жили в доме с матерью. Мама уже старушка, я был у нее поздним ребенком. Незнакомые люди думали, что это моя бабушка. Я считал своим долгом заботиться о ней, но не смог ее уберечь.
Был пасмурный день. Солнце и не показывалось из-за сплошных туч, а у нас в прихожей сквозь глазок пробивался косой красноватый луч[68], будто за дверью сиял закат.
Мама это заметила и спросила, откуда свет. Я не знал. Она подошла к двери, посмотрела в глазок и упала замертво. Свалилась на бок, сбив головой обувницу.
Я бросился к ней, пытался привести в чувство. Вызвал скорую помощь, но уже ничего нельзя было сделать. Бедная моя мама…
В морге сказали, что причиной смерти стал сильнейший шок. У нее случился разрыв сердца и сосуды в голове просто взорвались.
«Что же она такое увидела за дверью?» – подумал я, все еще не веря в потусторонние силы. Моя мама была стара и слаба здоровьем, может, поэтому случилось то, что случилось, и дверь тут вовсе ни при чем. Не думать же, что это я убил ее, вкрутив дурацкий дверной глазок, который взялся не пойми откуда!
Но в следующий раз, когда из отверстия в двери в пол ударил красноватый луч, я не стал смотреть, что там. Он напоминал солнечные лучи, но за окнами давно была ночь.
Тогда у меня отключилось критическое мышление, и в голове билась только одна мысль: «Не проверять, что там! Красный свет убивает!»
Может, и Руженцев в свою последнюю ночь увидел в глазке то, что светилось, как закатное солнце?
Когда красный свет пропал, я все-таки глянул в глазок из одного только любопытства. Я не рассчитывал ничего и никого там увидеть, но я увидел! Перед моей дверью стоял сгорбленный уродливый тип. Седые пряди свисали с головы грязными сосульками. Его челюсть была больше, чем нужно, здоровенные гнилые зубы не помещались во рту и выпирали вперед. Сгорбленный оборванец[69] кривил лицо, будто старался быть еще уродливее, чем есть.
– Что ты забыл в моем дворе? – заорал я и велел ему убираться, пока сам не выпроводил его за шкирку.
– Не прав был коротышка! – сказал уродливый тип, брызгая слюной в глазок. – Надо вам не только глаза, но и языки вырывать, чтобы вы про нас друг другу не болтали. Вот я тебе сейчас язык и вырву!
Уродец потянулся к глазку грязными ногтями. Я не испугался. Я был взбешен наглостью безобразного негодяя. Думал, сейчас он у меня вылетит за калитку со свистом. Засучил рукава, распахнул дверь, а там нет никого!
Секунду назад видел какого-то урода через глазок, а теперь пустота. Передо мной был мой участок. Гудел фонарь, с деревьев капало после дождя, где-то вдали выли собаки.
Вот теперь мне стало страшно! Человеку было негде спрятаться, и убежать бы он не успел. Стало быть, он просто исчез, а из этого следует, что это был вовсе не человек.
Я захлопнул дверь, защелкнул замок и схватился за сердце.
«Так я и сам скоро загремлю в психушку! Все из-за этого глазка. Больше в него смотреть не буду. И выкручу завтра же!» – подумал я.
И выкрутил! Поставил старый, который уже никуда не годился. А этот золотистый метнул в пруд неподалеку от дома. Но было поздно. Как говорил покойный Руженцев, если один раз посмотришь, жизнь поменяется и уже не будет как раньше.
Я пришел после суток. Отсыпался до трех часов дня. Проснулся разбитый, с больной головой и с зудом в горле. Пошел на кухню выпить стакан воды и увидел, что входная дверь приоткрыта.
Я никогда не забываю запирать ее на замок. У меня многолетняя привычка: вошел – заперся на три оборота. Мама опять оставила дверь открытой… Нет! Какая мама? Ее же похоронили! Уже и девять дней прошло.
Тогда кто это сделал? Я дернул ручку, крутанул замок, но это не избавило меня от чувства тревоги. Мне казалось, что кто-то проник в мой дом. На кухне, в ванной, в комнатах никого не было. Но мое предчувствие меня не подвело.
Ближе к ночи, когда стемнело, в бывшей маминой комнате скрипнули половицы. Я пошел смотреть, что там такое. В комнате был коротышка!
Это существо нельзя было назвать человеком. У него были темно-розовая кожа, желтые глаза, не рот, а пасть и россыпь мелких зубов, острых, как гвозди.
Я и испугаться не успел, а он бросил что-то прямо мне в лицо и крикнул с усмешкой:
– Тебе привет от твоего друга!
Я посмотрел под ноги – чем он в меня кинул? Это был глазной протез с голубой радужкой. Этот уродец и после смерти не оставил Руженцева в покое. И в гробу его достал!
Теперь мне стало ясно, что карлик и подбросил мне глазок Руженцева в коробку. Это был не похожий глазок, а тот самый!
– Давай-ка и ты сюда свой любопытный глаз! – Коротышка подбирался ко мне, переваливаясь на коротких ножках. – Я его дочурке отдам.
Я не мог решить, что мне делать: бежать или драться? Бежать!
– Будет у нее один голубой, а другой твой – карий! – смеялся карлик, стараясь меня догнать.
В ванной скрипнула дверь, и на меня шагнула странная особа в куртке с кровавыми разводами, а ее лицо скрывала потрескавшаяся маска в виде кошачьей морды. В руке женщины был маленький складной ножик. Она метила в меня.
«Это она! Убийца! Та, что закалывает ни в чем не повинных бродяг!» – догадался я.
Она и коротышка пытались зажать меня с двух сторон. Карлик подступал сзади. Он будто прочитал мои мысли и ответил на них:
– Дочка, покажи ему, как эти неповинные тебя расписали!
Тонкие женские пальцы потянулись к маске. Убийца скинула с себя кошачью морду, и я увидел лицо, которое когда-то было красивым. Юная девушка лет восемнадцати, если не моложе. Все ее лицо было исполосовано глубокими, незаживающими ранами, в них застыла кровь. У нее остался только один глаз. Живой, такой знакомый светло-голубой на мертвом лице. А вместо другого глаза – зияющая черная рана.
Едва эти
