кому-то рассказала?
– Нет. Ты умеешь управлять лодкой?
– По озеру? Не, я не рискну. Прости, Варь, я сама боюсь. Ты знаешь, оно у нас коварное. И по карте я твой маяк ещё найду, но сообразить на воде, куда мне надо, – нет, это не ко мне. Да ещё и омуты эти онежские. Давай найду кого-нибудь, я не смогу сама, правда. У меня всегда освобождение от физры на воде было – слабая вестибулярка.
– У вас есть физра на воде?
– Ну да. Слушай, могу твоей бабушке позвонить, надо? Или кому? Одноклассникам-парням? Рыбакам?
– Нет. Фиг знает. А если я пешком? Это же полуостров. Как озеро окажется сзади, буду левее брать. Может, на дорогу выйду.
– Ага, в ту сторону как раз, говорят, медведи этим летом попёрли. Ползать от них по деревьям умеешь, если чё? Так вот, если чё, они тоже умеют.
– Не вариант, да?
– Не. Ты, поди, не слышала, что у нас тут после сестёр ещё две смерти были неподалёку. И точно не сами утопли. Всем по шестнадцать, как тебе, как мне. Молодые, красивые – ну это уже больше как про тебя, Варь. Так что, может, хорошо, что тебя увезли отсюда, пока папки рядом нет?
– Слушай, это либо Макс, либо Колька их топит.
– С чего взяла?
– На Кольку я сама грешу. А про то, что Макс с первыми девчонками катался на лодке в их последнюю ночь, так это дядя Гена сказал.
– А, ну если дядя Гена, тогда конечно. – Последнее слово она заметно растянула, будто усмехнулась.
– Да я тоже не особо доверяю. Не знаю. Ладно, про это пока забыли.
Я замолчала, поглядела на экран трубки: заряда было достаточно, связи – две чёрточки из четырёх, нормально.
– А как там у вас со змеями, Лиз?
– Да есть. Но все будто и попривыкли. Слушай, ты говоришь, Макса видела. А он ведь ко мне приходил. Когда убедился, что ничего про тебя не знаю, про Кольку у меня спрашивал. Ищет его, башку оторвать хочет, сказал. А я ему: «Становись в очередь». Может, связаны они? Может, вообще вместе всё это натворили?
– Может, и так.
– Может. Но у меня в запасе есть ещё другой сценарий. Помнишь, я тебе звонила на домашний? Ты сказала, что некогда, помнишь?
– Ну да. Зря я это.
– Короче, я рылась в газетах, искала для тебя подборку по паранормальностям. А нашла статью «Главные змееловы Онеги». И там фотка твоего дяди Гены с каким-то мальцом. Интервью там у него. Ну такое, советское-советское: если деревня в опасности, мы всегда готовы защищать дорогие нашему сердцу края. Тьфу!
– И чего? По-моему, я у него тоже такую вырезку видела в трофейной коробке.
– А того, что я про этих змееловов слышала от своей бабки, царство ей небесное. Она имён-то не называла. Говорила, что поклялась молчать. Мол, один из этих «спасителей» видел её (ещё юную совсем) за каким-то обрядом. То ли приворот на будущего мужа делала, то ли заговор на чьё-то здоровье. А скрывали ведь это всё, в тайне держали. Так вот змеелов никому про её обряд не рассказал. И бабка моя отплатила ему тем же. Имени его даже на старости лет не открыла. Сказала, что хорошо расправлялся со змеями, ловил на раз – находил в поленьях, сараях, кладовках, под лестницами. Не боялся, и не кусали они его. Ловил, да и в ведро их, гадюк. А потом из ведра выпускал. Знаешь, куда? В озеро. Или в устье. Развлекался он так: кричал «Змея в воде!» – а девчонки с визгами вылетали. Но один раз змея всё-таки жмакнула одну – спасти не смогли. Кто крайний? Ползучая гадина. Ну так в деревне решили. А вот бабка моя знала, кто действительно крайний. Да никому не сказала, потому что слово дала.
– И ты думаешь, что тот змеелов – мой дядька Генка?
– Других не знаю. Вон увидела в старой газете и рассказываю.
– Но, погоди, на нынешних «утопленницах» никаких следов укусов нет. Да и не верю я, что дядька Генка мог. Он миролюбивый. Вроде.
– Ну смотри сама. Ты вон пропала. Домой попасть не можешь из-за кого? Из-за него. Змею к твоему папке тоже он мог отправить. Может, ему надо было, чтобы твои из дома исчезли.
– Чего? Да ну.
Я выглянула в окошко: кроме сосен, мха и камней, ничего нового видно не было. Только темнело неприятно. Туча проглотила небо почти целиком.
– Варь, я не хочу теперь про тебя в новостях смотреть. А что, если твой дядя Гена всё-таки не за тебя? И возьмёт, и…
– Я что-нибудь придумаю. Да, точно. Давай так: если завтра к обеду не вернусь, не объявлюсь, бей тревогу. Папке своему скажи – пусть мужиков местных собирает и вызволяют меня отсюда. Ориентируй на маяк, дядю Гену, Кольку и Макса.
– Почему не сегодня?
– Погоду видела?
– А, это да. Штормовое предупреждение было. Сиди тогда где-нибудь до завтра, не высовывайся. Или план есть какой?
Я сбросила. Внутри поднялась волна злости. Лиза была не тем человеком, кто мог мне помочь, – не фиг распинаться и тратить заряд мобильника. Но она могла быть права: чёрт его пойми, этого дядю Гену. Я всё ещё не знала, зачем я здесь. И почему он так спокойно реагирует на Колькины письма. Он взрослый (ладно, старый), он мужчина, он бабушкин брат, мне – родственник. Но что, если псих? Что, если он не прав? Что, если он не знает, как мне лучше, и, как и папа, через меня просто хочет дать себе на что-то второй шанс?
Я приоткрыла дверное окошко. Там было серо, мрачно, грузно. В голове заиграл минорный «Романс» Свиридова (ми – ля – си – соль#, ми – си – до – ля). Ох, сейчас бы сесть перед инструментом, погладить ладонями ноты на пюпитре, расправить плечи и нажать на гладкие клавиши, а не это всё. Пора мне, вот теперь точно пора.
* * *
Я пошла собирать вещи: ложку свою заострённую, как талисман – в сумку, фотоаппарат – в сумку, обе записки – в сумку. Достала из-под подушки бабушкину тетрадь, открыла в конце – я так её и не дочитала. Решила просто глянуть, на каком моменте она закончила писать. Детство или уже взрослая жизнь, деревня или город, радость или отчаяние.
На странице ближе к концу взгляд зацепился за строки:
1991 год. Путч, страна развалилась. Мой брак с твоим
